Но Фрунзе был убежден, что славные суворовские традиции русской армии должны проводиться еще более настойчиво в Красной Армии, что в период гражданской войны «мы приблизились к той тактике, которую проводил Суворов»[55], и что у Суворова есть чему поучиться и в наше время.
Предпочитая и отстаивая наступательную тактику, Фрунзе вместе с тем решительно возражал против теории о том, что Красной Армии, ее командирам и бойцам не следует изучать стратегию и тактику отступления. В противовес этой вредной, ошибочной теории, Фрунзе считал, что «наши красные командиры должны воспитать себя и людей, подчиненных им, так, чтобы они рассматривали отступление, как один из моментов в общем ходе наступательных операций. Отступление может оказаться нужным для того, чтобы создать лучшую обстановку для подготовки нового и решительного наступления… В работу воспитания поиск должна входить идея, что отступление не есть бегство, что бывает и стратегическое отступление, вызываемое стремлением либо сохранить живую силу, либо сократить фронт, либо глубже завлечь врага, чтобы там вернее его раздавить»[56].
Исходя из опыта минувшей войны 1914–1918 годов, он считал, что «современные армии обладают колоссальной живучестью. Эта живучесть целиком связана с общим состоянием страны. Даже полное поражение армий противника, достигнутое в определенный момент, не обеспечивает еще конечной победы, поскольку разбитые части имеют за собой экономически и морально крепкий тыл. При наличии времени и пространства, обеспечивающих новую мобилизацию людских и материальных ресурсов, необходимых для восстановления боеспособности армии, последняя может легко воссоздать фронт и с надеждой на успех повести дальнейшую борьбу»[57]. Вследствие этого, «при столкновении первоклассных противников решение не может быть достигнуто одним ударом. Война будет принимать характер длительного и жестокого состязания, подвергающего испытанию все экономические и политические устои воюющих сторон. Выражаясь языком стратегии, это означает переход от стратегии молниеносных, решающих ударов к стратегии истощения»[58].
В связи с этим при длительном ведении войны значительно повышается роль тыла. По убеждению Фрунзе, «в этом смысле центр тяжести ведения войны переместился с фронта назад — в тыл»[59]. Без крепкого тыла не может быть и крепкого фронта.
Кроме того, при наличии таких боевых средств, как авиация, сама война расширяется за пределы фронтовой линии, в глубь тыла. «Фронт в смысле района, непосредственно охваченного военными действиями, теряет характер прежнего живого барьера, преграждавшего врагу доступ в „тыл“. Если не полностью, то во всяком случае в значительной своей части (в зависимости главным образом от размеров территории данной страны) тыл теперь совмещается с фронтом. Отсюда — новые задачи и новые методы подготовки обороны страны, и в частности новая роль самого тыла, как прямого участника в деле борьбы. Раз непосредственная тяжесть ведения войны падает на весь народ, на всю страну, раз тыл приобретает такое значение в общем ходе военных операций, то, естественно, на первое место выступает задача всесторонней и планомерной подготовки его еще в мирное время»[60].
Военно-теоретические взгляды Фрунзе органически связаны с его боевой практикой.
В исторических битвах с Колчаком и Врангелем Фрунзе показал свое высокое полководческое искусство.
Подобно величайшему русскому полководцу Суворову, Фрунзе не знал поражений. Недаром красноармейские массы были убеждены в том, что где Фрунзе — там победа.
XII. Смерть на боевом посту
Разносторонняя, кипучая деятельность Фрунзе оборвалась в расцвете его творческих сил.