Но сын продолжал молчать, стойко выдерживая пытливый взгляд отца.
Владимир Яковлевич в раздражении чиркнул спичкой и закурил. На его лице нервно задвигались слегка выдававшиеся скулы. Но вот раздражение улеглось, и в чуть заметном косом разрезе отцовских глаз Валериан уловил теплоту родительской озабоченности о нем, о сыне.
Не столько упрекая, сколько советуя, Владимир Яковлевич проговорил:
— Рано тебе заниматься политикой. Ты ведь еще мальчик. Тебе ли бороться с такой силой, как царь?
— Народ — сила, а не царь! И народ сбросит царя! — произнес Валериан так горячо и убежденно, что Владимир Яковлевич с еще большим недоумением и изумлением посмотрел на сына. Понял тогда отец, что его Валериана нельзя переубедить.
И уже примирительно он переспросил:
— А все-таки, кто же тебе дал прокламации?
— Партия, в которую я скоро вступлю, — еще тверже ответил сын.
Отец опять заглянул в его глаза и прочел в них непоколебимую решимость и вместе с тем горячую сыновнюю просьбу понять и не осуждать его.
Как бы в ответ на эту молчаливую мольбу Владимир Яковлевич нежно обнял сына и тихо, совсем примирительно, дружески промолвил: