-- Ну, а до чего же все-таки договорились-то в конце концов? Поверил он твоим разговорам насчет бабьего слова-заклятья? Поверил, что народ помирает от бабьего заговора?
-- А я почем знаю, поверил аль не поверил, -- ответил Никита, поднося к носу в последний раз щепоть и затягиваясь табаком. -- Сам знаешь, Василий Мартьяныч, чужая душа -- потемки! В чужую душу не влезешь... Да... Иной раз в своей-то душе никак не разберешься... А тут чужое дело. Поди-ка разберись, чего он надумал, Гаврила-то Терентьич.
Никита чихнул и, глядя своими слезящимися глазами в бородатое лицо кузнеца, изумленно воскликнул:
-- Вот видишь: правда! Я вот тебе рассказываю, а сам про себя загадываю: ежели чихну, значит, не поверил моим словам Гаврила Терентьич! А видишь -- чихнул! Вот и думай...
Кузнец перебирал пальцами свою черную и волнистую бороду и, о чем-то раздумывая, говорил:
-- Да-а... Дело может обернуться худо... Для баб, конечно.
-- Бабы что! -- перебил кузнеца Никита. -- Как хочешь считай меня, Василий Мартьяныч, а, по-моему, бабы все-таки повинны... Да, да! Оно, конечно... галились над ними мужики... Это верно. Ну, все ж таки... Нельзя же так! -- Никита помолчал и уже твердо и решительно заявил: -- Только тут дело не в одних бабах, Василий Мартьяныч. Ведь у многих баб безвинные дети останутся... сироты! Вот в чем дело, Василий Мартьяныч. Вот о чем горюнюсь я. Понял? Конечно, и баб жалко...
-- Правильные твои слова, Никита, -- сказал кузнец и тяжело вздохнул. -- Детская душа -- ангельская душа! А без матери... неизвестно, что выйдет из ребенка.
Оба замолчали.
Кузнец достал из-под нагрудника деревянную табакерку, открыл ее и протянул старику. Оба зачерпнули из табакерки щепотью по хорошей порции табака и, раздумывая, стали потягивать через нос табачную пыль. Наконец, кузнец спросил старика: