Кузнец, не задумываясь, ответил:
-- Да уж как-нибудь разобрался бы... сам... ежели я староста. Стариков собрал бы... Небось, как-нибудь миром-то решили бы... сами... Прощения просим, Гаврила Терентьич! -- вдруг сказал он и вышел.
Глава 17
Длинными зимними вечерами, когда крепко засыпала свекровь, Петровна поднималась с кровати, падала на колени перед образами и тихо шептала:
-- Владычица, матушка!.. Прости!.. Помилуй!.. Заступница!.. Когда же кончится мука моя?!
Чувствовала непереносимую боль в груди, чувствовала, что обливается сердце кровью, но покорно стояла перед образами. Ждала. И снова шептала:
-- Матушка, пресвятая богородица... Скорбящая божья матерь!.. Неопалимая купина! Когда же... когда кончится моя мука?
Но не было ответа. Не приходило успокоение.
Поднималась Петровна с полу. Снова валилась на кровать. Прислушивалась к шуршанию тараканов, к тихому храпу свекрови. Тосковала и томилась. Иногда вздрагивала -- резкое биение под сердцем чувствовала. Горела всем телом. Радовалась в душе: "Рожу... Выращу... Только бы в него... в Степу..."
Перед глазами мелькали белые Степановы кудри -- в кольцо, его голубые глаза, мелкие и белые зубы. Мысли летели к волости.