-- Летом мы с подпаском харчуемся поочередно у всех мужиков. А сплю вот здесь -- в землянке. Зимой в банях сплю, а харчуюсь уже чем бог пошлет. Народ здесь приветливый -- куска хлеба не жалеют. Дадут краюху ржаного хлеба... ну, и грызу ее дня два-три. Зубы-то плохие стали...
-- Н-да-а, -- задумчиво произнес рязанец, почесывая пальцами свою запыленную правую щеку, густо поросшую светло-русым шелковистым волосом. -- Да, дедушка, очень красна твоя жизнь.
Старик опять пошутил:
-- А мне ничего... нравится! По крайней мере в поле, под синим небушком, светло, в натопленной бане -- тепло, а в этой вот землянке -- ветер мне тоже в тыл.
Рязанец посмотрел в сторону деревенских изб, почти сплошь крытых дерном, и продолжал расспрашивать:
-- Небось, в этой деревне богатеи тоже имеются? Вот эти дома, тесом-то крытые, чьи?
-- А-а... этот вот, который поближе-то к нам, -- переспросил старик, тыча пальцем в сторону деревни, -- пятистенок который?.. Этот лавочнику Будинскому принадлежит. Будинский-то тоже ссыльный... из уголовных...
-- Из уголовных?! -- воскликнул один из мужиков. -- На этапах мы встречали поляков... только те не уголовники.
-- Встречал и я, -- сказал Никита. -- Под Иркутском городом. Ну, те совсем не нашего десятка... хороший народ. А этот, Будинский-то, варнак! И баба у него такая же. Да вот поживете -- сами увидите.
-- Ну, а чей вон тот дом? -- рязанец указал пальцем на большой дом посредине деревни.