-- Крестовик-то? Этот Гаврилы Терентьича Козырева -- старосты здешнего. Вон тот дальний крестовик, что в левом порядке стоит, -- принадлежит Ипату Харитонычу Вихлянцеву, первому здешнему богатею. А тот, который с просмоленной крышей и в правом приречном порядке стоит, тот Еремею Скобову принадлежит... Тоже богатей, Скобов-то.
-- Небось, все работников держат?
-- Нет, Будинский не держит. Да ему работник и ни к чему -- не сеет. Гаврила Терентьич и Ипат Харитоныч держат. А как же! -- старик опасливо оглянулся и продолжал: -- Держат. Хозяйства-то у обоих большие... и посевы большие... Без работников им никак не управиться. -- И, как бы спохватившись, он торопливо добавил: -- Ну, только у нас ничего такого... чтобы насчет обиды горбачам... В этой деревне народ хороший. Можете оставаться без опаски...
Рязанец пристально посмотрел на хитроватое лицо старого бродяги, но ничего не сказал. Молчали и остальные поселенцы.
-- Это я вам говорил, -- продолжал Никита, -- насчет тех ссыльных, которые посмирнее. Ну, а те, что побойчее, бродяжить уходят. Всю жизнь колесят по лесам да по степям. Зимой у мужиков в банях живут, вроде меня... Так и дохнут. А некоторые в города уходят. Спиваются. Под заборами дохнут. А бывают и такие, которые на золотые прииска бегут. -- Он махнул рукой и добавил: -- Тоже пропадают... даже наверняка...
Поселенцы задумались. На березовый лес да на деревню поглядывали. К вечерним звукам прислушивались.
За поскотиной, в белостволом березняке с мелкой, но густой уже и курчавой зеленью умолкали последние птичьи песни. Одиноко и тоскливо звучал голос бездомной птицы -- кукушки, перекликавшейся с тонкоголосой пичугой, все еще просившей: "пить-пить!"
Оттуда, из леса, к землянке потянуло легкой и манящей прохладой, пропитанной запахом весенней березы и диких ирисов -- по-здешнему называемых "кукушкиными слезами".
Трое мужиков неотрывно смотрели на лес.
А белокурый и курчавый парень, вытянув шею и подавшись вперед, прислушивался к гомону, доносившемуся от села, над которым стояло облако пыли. Там вдоль всей улицы по-прежнему заливисто тявкала собачонка, мычали коровы, блеяли овцы и звонко перекликались зазывные голоса баб и девок, встречавших своих буренок.