И думала:
"Затосковал, видно, мужик тоже по богомолью".
А у Степана было свое на уме: надоела ему бродячая жизнь, деньжонок уже не так много осталось, да и по земле истосковался, от которой сначала тюрьма оторвала, потом богомолье женино; хотелось и звание "посельское" из памяти вытравить.
По рассказам скупщика выходило так, что на Васьюганье легко это сделать: швырнуть в болото паспорт -- и всякому званию конец.
-- Рядитесь оба ко мне в ямщики, -- ворковал скупщик, посмеиваясь. -- Завтра спустимся с гор... Прихвачу еще пару лошадей с коробами... захватим товар... и тронемся в степи, потом к урману... А там -- рукой подать...
Слушала Петровна речи скупщика, а у самой в голове туман. После обнимки Старцевой да поцелуев его греховных будто хлопнул ее кто-то по голове и вышиб оттуда все сразу: и богомолье, и веру кержацкую, и самого бога.
Словно во сне слышала она голоса мужа и скупщика, споривших уже о подряде Степана в ямщики. А у самой в голове словно дятел долбил: "Зря исходила тысячи верст... проливала слезы в молитвах... надеялась на избавление от грехов -- все зря..."
Чувствовала Петровна, что пусто и тоскливо становится у нее и в голове и в груди.
И вдруг полоснул в нее кто-то -- не то кипятком, не то жарким пламенем -- и обжег ее сразу всю. И так же вдруг налилось все тело ее молодым и хмельным позывом: бежать из кержацкой обители, бежать куда глаза глядят, хоть на край света; только вернуться бы к прежней жизни, к земле и к работе. Но крепок был материн корень бабьего упрямства. Не хотела она сразу открываться мужу. Так про себя и порешила: уехать сначала со скупщиком на Васьюганье, недолгое время там помолиться и уговорить мужа совсем осесть на землю.
Степан настойчиво и долго повторял, обращаясь к ней: