-- А муж твой, Кузьма-то, знает об этом? -- спрашивала Петровна.
-- Конешно, знает, -- сказала Матрена, добродушно посмеиваясь.
-- И ничего? -- удивилась Петровна.
Матрена нахмурилась, вздохнула и заговорила уже с тоской в голосе:
-- Что поделаешь, Настасья Петровна... Отец Евлампий всему здесь голова -- на земле и перед господом. Поставил его господь бог над всеми нами... Ну и покоряемся все...
Старалась Петровна с головой уйти в работу. Между делом молилась по лестовке и строго выполняла скитские уставы. Но, помимо ее воли, все больше и больше раскрывалась перед ней скитская жизнь. Только теперь стала примечать Петровна, что при встречах с нею в ласковых взглядах старцев и трудников загоралась плотская похоть. Только теперь увидела она, что бегают за Матреной трудники, как собаки голодные; ловят Матрену в хлевах, во дворе, в пустой трапезной; бесстыдные слова ей говорят. Видела, что и Матрена не слишком-то строга к мужикам. Любит позубоскалить с ними. С хохотом от обнимок отбивается. Зато строго оберегали Матрену от чужих обнимок дьяк Кузьма одноглазый да уставщик отец Евлампий. Еще примечала Петровна, что поодиночке уходили трудники в тайгу на близлежащие займища, жили там по два-три дня, часто возвращались в скит избитые, в синяках.
Матрена рассказывала Петровне:
-- Васька... конюх-то... опять с фонарем под глазом пришел... На Криволожье гулял... у охотников... Должно быть, опять к Егоровой бабе ластился... Ну, и отделал его Егор... ужасти!.. Чертомеля... медведь... Егор-то... А бабу свою ко всем ревнует... Ну, чистая собака!..
По-девичьи краснея, Петровна спросила:
-- Почему они все такие, Матренушка?