-- Ты смотри, отец: чашек фарфоровых сорок? Сорок. Деревянных чашек двадцать? Двадцать. Жбанов -- двадцать, туезов -- десять, бутылок -- пятнадцать да черепков там разных с десяток... Посуды на сто человек хватит, не беспокойся.
-- Ну смотри, -- говорил Евлампий и, уже уходя в свою келью, на ходу бросал: -- Ты будешь в ответе...
* * *
А у Петровны в эти дни беда приключилась: сразу после крестин захворала ее девочка новорожденная -- не брала грудь, горела всем тельцем и кричала день и ночь. Третьи сутки не смыкала Петровна глаз -- нянчилась с больным ребенком, прислушивалась к бешеному реву и треску таежной бури и трепетала в предчувствии страшном, глядя на муки белоголовой и голубоглазой девочки.
На четвертый день, по совету баб, позвали с ближней заимки старуху Фетинью, что знахаркой большой по всему Васьюганью славилась. Спрыснула ребенка Фетинья водицей крещенской, молитвы почитала, взяла пятиалтынный да полотенце расшитое и обратно на свою заимку ушла. А девочка горела огнем лютым и таяла. На пятый день и кричать перестала. Как полоумная металась около нее осунувшаяся и почерневшая Петровна. Ночью хваталась за Степана и в отчаянии спрашивала:
-- Степан! Степа! Что делать-то?.. Помрет ведь она...
Степан тоскливо говорил:
-- Что поделаешь... Может быть, и не помрет... Не убивайся...
А бабы настойчиво советовали:
-- Старца надо позвать... Евлампия... Пусть помолится...