Петровна еще раз хотела перебить мужа, но хмель развязал язык Степану; он говорил громко и почти без передышки.
-- Нет, ей-богу, Настенька!.. Нравится мне этот край... И народ нравится!.. И старцы!.. По крайности, здесь все без обману!.. Ежели загуляют, так и боженьку по шапке!.. По боку!.. Потому, говорит старец Евлампий... нет его... бога-то!.. Поняла?.. Для дураков он, говорит, придуман... бог-то!.. Это он, Евлампий, Борису так говорил... Не меньше твоего, говорит, знаю, что бог для дураков придуман... А кто такой старец Евлампий?.. Тоже известно мне... Борис-то хорошо обсказал про него... Святитель, говорит, ваш отец Евлампий -- угодник бабий и каторжник!.. Вместе, говорит, на каторгу-то мы шли с ним... В одни годы и срок отбывали, только в разных местах... Я, говорит, все отсидел и на поселение вышел. А Евлампий, должно быть, раньше срока с каторги убежал...
Степан остановился. Оглядел кухню и зашептал Петровне на ухо, обдавая ее перегаром самогона и браги:
-- Я ведь, Настенька, вместе с Борисом и с Евлампием в одном этапе на поселение шел. Они на каторгу шли, а я на поселение... Только Евлампия-то здесь я не сразу признал. Давно ведь дело-то было. В ту пору и я, и он -- оба молоды были. Он был чуть постарше и побашковитее меня. А в партии арестанты величали его Евлашкой, варнаком да бандитом... Теперь-то он вон какой бородач и начетчик! Можно сказать, борода-то у него апостольская, только уста-то дьявольские... А все ж таки делами он большими здесь ворочает! И богу молится, и черту угождает... Пушниной у него все амбары завалены. И все это он загребает у остяков да у тунгусов. Загребает за бесценок: за спирт, за самогон-ханжу, за стеклянные и жестяные побрякушки... Трудник Василий говорил мне, что здесь, в скиту, и такие дела бывают: напоит Евлампий тунгуса или остяка, оберет его до нитки, а потом привяжут ему камень на шею и сунут под лед... Грабит он, Настенька, не только остяков да тунгусов, но и наших русских заимщиков и звероловов... А кому на него здесь жаловаться... Сама видишь: некому!
Я тебе, Настенька, прямо скажу: дьявол-то по всей земле горами ворочает, а Евлампий здесь людьми все равно что вениками трясет!.. Он тут царь и бог!.. Да... Вот трудники говорят, что скоро он повезет пушнину в город... Поедут они с Кузьмой Кривым... Больше он никого с собой не берет... Поедут верст за пятьсот -- за шестьсот... там Евлампий каждый год продает пушнину, а деньги в какую-то банку на сохранность складывает. А когда возворачивается в скит, то всегда привозит с собой опять же спирт, порох, дробь, муку и всякий дешевенький товар; да двух-трех новых трудников в свой скит заманивает. По разговору трудников я давно уже понял, Настенька, что добрая половина здешних трудников -- это все люди, сосланные царским начальством в Сибирь, либо беглые каторжники, либо бродяги, либо Иваны, не помнящие родства; все это люди, которым некуда деваться. Вот они и идут, едут со всей Сибири сюда, на Васьюганье, в скиты... Звероловы и заимщики говорят, что скитов здесь, на Васьюганье, испокон веков было много, да и сейчас не мало... всяких!.. Пропащий человек аль гонимый царским начальством всегда здесь найдет и работенку, и теплый угол, и кусок хлеба. А главное, нет здесь никакого начальства, и никто никаких документов не спрашивает у человека. В Новом Салаире один бог и начальник Евлампий!.. А он, Евлампий-то, видишь, какой? Хотя и варнак, и бандит... а ежели у человека есть охота трудиться, к Евлампию приноровиться можно... Не знаю, как ты, а я так рассуждаю своим умом, Настенька...
Степан ненадолго умолк и задумался. Оглядываясь и прислушиваясь к звукам, долетавшим из трапезной, он вновь заговорил:
-- Вот не мог я дознаться... про дьяка Кузьму... Не дознался я -- кто он и откуда препожаловал сюда... В ту пору, когда меня осудили и присоединили к этапу... помню: убежал тогда из острога какой-то кривой парнишка, который шел на каторгу за воровство и убийство. Убежал -- как в воду канул. Но это дело случилось за день, за два до моего прихода в острог... Да... Я никогда не видел и не встречал его. А по всем видимостям выходит, что Кривой-то дьяк Кузьма -- это и есть тот самый кривой парнишка... вор и убивец, который убежал тогда из острога. Видать, Евлампий-то где-то повстречался с ним и привез его к себе в скит, да еще сделал дьяком!.. Вот какие тут дела-то, Настенька!..
Степан умолк на минуту, потом продолжал:
-- Ну, а Бориса-то я, почитай, с первых дней признал, как появился он в здешнем скиту... Уж очень у него личность приметная... господская!.. И руки господские... И речь не наша... А по Борису и про Евлампия догадался... Ну, конечно, молчал я... И от тебя скрывал. Поди, не маленькая, сама понимаешь... За убийство и за грабеж Евлампий в каторгу шел... Так про него все арестанты говорили в нашей партии. Вот он какой, святитель-то. А Борис-то супротив царя шел... за то и кандалами брякал...
Петровна спросила, кивнув головой в сторону трапезной: