-- Куда они девали Бориса?.. Второй день не слышу его голоса.
-- Не знаю, -- ответил Степан. -- Никто ничего не говорит... Видать, уехал он дальше... А может быть, зарезал его Евлампий... А трудники похоронили... и молчат...
-- Как ты думаешь, Степа: хоть и пьяный был Борис, а ладно говорил: про царя и насчет простого народа...
-- Непонятные речи его, -- сказал Степан. -- Не для нас с тобой такие речи. Это ежели господа, которые образованные, они поняли бы...
Вдруг он хлопнул себя рукой по колену и заговорил возбужденно, словно вспомнив что-то радостное:
-- Эх, Настенька!.. Слыхал я одного человека... Вот это были речи!.. Всякому, даже самому темному человеку те речи были понятны... А шел тот человек тоже в одной партии со мной и с Борисом... Часто спорил с Борисом-то... Вот с тем бы человеком сустретиться теперь да поговорить... -- Он запнулся на слове, подумал, приложив ладонь ко лбу: -- Постой, постой!.. И фамилию его вспомнил -- Капустиным прозывался...
-- А о чем он говорил? -- спросила Петровна.
-- Давно это было!.. Разве упомнишь все?.. Ну только помню: говорил он больше про нашего брата, о простом народе... о мужиках да рабочих...
-- Тоже из образованных?
-- Нет, рабочий... из фабричных... А раньше тоже крестьянствовал... Откуда-то из России шел он на каторгу. Степан и Петровна замолчали. Задумались. Каждый думал о своем.