-- А знаешь, Настенька, что сказывал мне сегодня отец Евлампий? -- спросил Степан и тут же стал рассказывать: -- Ты, говорит, Степан Иваныч, хлебороб, и надо тебе на землю... А бога, говорит, оставь уж нам... Около бога тебе, говорит, не разжиться... Это, говорит, умеючи надо... И ты, говорит, запомни, Степан, сколько бы кобыле ни прыгать, а быть ей в хомуте, и сколько бы мужику о городских хоромах ни думать, а работать ему на земле...
Долго и озорно говорил хмельной Степан. Петровна не перебивала, не останавливала его.
Время перешагнуло далеко за полночь.
Разбрелись по скитским угодьям люди. Затих пьяный галдеж в трапезной. В сенцах кто-то спящий храпел. Почему-то долго не возвращались на кухню, ко сну, Кузьма и Матрена.
А Степан все говорил о вере, о боге и о тех мошенниках, которые придумали и веру и бога.
Когда у него стали слипаться глаза, Петровна спросила:
-- Так как же быть-то нам, Степа?.. Деньжонок у нас осталось всего три рублевки...
-- Как это три рублевки? -- возразил Степан и, подмигнув жене своими сонными глазами, с усмешкой сказал: -- Нет, не три рублевки, Настенька... А от монахов за деревянную култышку да за исцеление сколько я получил?.. Двадцать пять рублей... Ты думаешь, не спрятал я их? Спрятал!.. В шубу зашил...
-- Так с чего начинать-то будем? -- опять спросила Петровна.
-- С чего? -- переспросил Степан, продирая слипающиеся глаза. -- А рукомесло-то мое! Пимокат ведь я...