-- Ну что... согрелась, Парася?.. Согрелась?.. А?
-- Согрелась... -- весело отвечала Параська. -- Шуба-то у тебя, как печка!..
-- Это не от шубы, -- сказал Павлушка, охваченный волнением.
-- А от чего же? -- просто спросила Параська и вдруг почувствовала, что какое-то особенное волнение Павлушки передается и ей.
-- От сердца моего, Парася! -- шепотом произнес Павлушка. -- Люблю я тебя...
Ничего не ответила ему Параська, но почувствовала, что обожгли ее Павлушкины слова. Шла молча. А Павлушка горел. Шел и с трудом переводил дыхание. Жадно ловил лицом холодные и мягкие снежинки, падающие сверху. Прислушивался к звукам Андрейкиной гармони, долетавшим сверху, от деревенской улицы, по которой шел Андрейка и наигрывал какой-то особенно приятный и волнующий мотив.
И Параська прислушивалась к звукам гармони и к тревожному биению своего сердца. И ее захватывали и волновали звуки Андрейкиной гармони.
Так прошли они берегом уже половину деревни. Шли мимо гуковских гумен, на которых громоздились скирды хлеба и ометы старой и свежей соломы.
С тяжелым вздохом Павлушка тихо обронил:
-- Эх... Парася... Парася...