-- Знаю... не съешь, -- говорила Параська, стараясь потушить любовную бурю в груди.
Значит... поцелуемся? -- настаивал Павлушка. -- Поцелуемся... а?
Вновь пытался он осторожно и нежно обнять Параську. Вновь пробовал дотянуться до ее лица.
И вновь Параська вырывалась и решительно говорила:
-- Не лезь, Павлик... Не хочу!.. Нехорошо это...
А сама чувствовала, что от сладких Павлушкиных слов суровость ее таяла, как снег от солнечных горячих лучей.
А вечер был такой тихий, теплый и убаюкивающий. Хлопьями падал редкий снежок. Уснувшая деревня казалась какой-то необычной, таинственной.
Молодежь быстро разбилась на парочки и рассыпалась во тьме деревенской улицы. Где-то далеко стонала Андрейкина гармонь.
Павлушка и Параська свернули за угол Хомутовского дома, в проулок к реке, и пошли берегом, между рекой и гумнами; по узкой протоптанной дорожке направились к восточному концу деревни, к избушке Афони-пастуха.
Параська была в легоньком дырявом армяке отца Павлушка заметил, что она дрожала от холода. Накрыл полой своей широкой отцовской шубы. Параська не протестовала. А Павлушка шел и, крепко прижимая упругое и быстро согревающееся тело девушки, ласково, вполголоса спрашивал: