Старик Гуков злобно плевался:
-- Тьфу... Анафемы!.. Тьфу, тьфу!..
Потом покаянно крестился и ворчал:
-- Прости, Христос, и помилуй...
А мельник прятал лукавый огонек в глазах и толковал:
-- Потерпеть надо, старички, потерпеть... Не один раз вычитывал я вам... Может, и не то еще будет... Может, действительно восстанет народ на народ и царство на царство: и будут землетрясения, и глады, и смятения!.. Опять же и так надо рассудить: не для озорства берут... для дела... Смотри -- семена раздают, у кого не было... и детей малых накормили... Выходит, вроде как будто ладно... Кумекайте сами!..
Кержаки отводили глаза, глядели в пол. Подолгу молчали, обдумывая прочитанное и сказанное мельником. Покрякивали. Тяжело вздыхали. И, коротко прощаясь, расходились по домам.
А фронтовики и деревенская голытьба почти каждый вечер собирались к совдепу. Одни лезли в избу, другие просовывали головы в окна. Часами торчали у совдепа и слушали разговоры совдепщиков. Заходили в совдеп и дед Степан, и мельник Авдей Максимыч.
Павлушка Ширяев давно позабыл и про Параську с ребенком, и про Маринку Валежникову. В свободное от работы время он тоже торчал у совдепа. Туда же приходили и дружки его: Еремка Козлов, Тишка -- сын кузнеца Маркела, Кирюшка Теркин и Гавря Глухов. Жадно ловили парни мудреные слова Фомы корявого и скупые, нескладные речи других мужиков -- депутатов. И, слушая их, понимали, что не умеют мужики подолгу говорить. А решения выносят правильные.
Во время весеннего сева у Сенн Семиколенного пала последняя лошаденка. Совдеп приказал Оводову выдать одну из своих лошадей Сене Семиколенному на все время полевых работ. После этого в совдеп обратились с просьбой о выдаче лошадей Маркел-кузнец, Афоня-пастух и Кузьма-солдат. Совдеп реквизировал по одной лошади у Гукова, Максунова и Валежникова и передал их просителям.