Долго сидели Ширяевы молча.
Через окно с улицы донесся плачущий скрип полозьев. Где-то на задворках тоскливо завыла собака. А на дворе заржал конь.
Дед Степан поднялся с лавки и шепотом решительно сказал:
-- Ну... ладно, собирайся, Павлушка!.. Идти, так со всеми иди!.. Собирайте его, бабы... Нечего раздумывать... Сам понимает... не маленький...
Собирали Павлушку недолго. Сложили в мешочек рубаху, штаны, хлеба запас, луку репчатого, соли; долго выбирали шубу, потом долго спорили -- брать ли Павлушке ружье с собой. Сам Павлушка просил себе ружье, но Демьян отговаривал его:
-- Тебе оно, пожалуй, ни к чему будет... а мне урманить не с чем...
-- Ладно, -- махнул рукой Павлушка. -- Пусть останется тебе. Может, там добуду...
-- Добудешь, сынок, добудешь, -- приговаривала бабка Настасья. -- Мир не без добрых людей... добудешь, ежели понадобится...
Когда со сборами было покончено, вся семья как-то сразу остро почувствовала, что Павлушка уходит на большое и важное дело. И так же остро вспомнили все власть обычая над собой, унаследованного от прадедов. Повинуясь этому обычаю, дед Степан одернул рубаху, пригладил руками остатки волос на голове, затем бороду и сурово сказал, обращаясь ко всем:
-- Присядьте.