И, отрываясь от книги, снова говорил:
-- Так сказано, други мои, в откровении Ивана Богослова... Вот и кумекайте теперь. Павел, царь первый, пал, потом Лександра первый пал, потом Миколай первый, потом Лександра второй и третий -- всего пять царей пало!.. А шестой -- Миколай второй -- будто есть и будто нет его... И выходит, други мои, теперь быть царем надлежит этому самому Колчаку... Ну, только все это ненадолго... А все ж таки царствовать будет... Ибо сказано в писании... -- "Ожидая их обращения, ты медлил многие годы... И напоминал им духом твоим через пророков твоих... Но они не слушали!.. И ты предал их в руки иноземных народов..."
И опять мельник объяснял:
-- Вишь, как выходит?! Иноземных народов!.. Да, иноземных... Ведь сказывал Филипп Кузьмич... дескать: помогают Колчаку иноземные державы... Так и выходит...
Пригорюнились белокудринцы, слушая тексты писания и речи Авдея Максимыча. Не все любили совдеп и Фому корявого. Но и царя не хотели мужики. Всю зиму жили слухами да ожиданием беды. В этот год по большим праздникам гуляли только самые последние пьяницы: старик Рябцов, старик Лыков -- отец Фомы, Юрыгин, Ерема-горбач и бобыль Черемшин. А греха на деревне и без вина было много.
Солдатки, потерявшие мужей на войне, жены мужиков арестованных и матери новобранцев, увезенных старшиной в колчаковскую армию, ревели и проклинали тех, кто мутил деревню; ругали совдеп и бывших фронтовиков.
Только бабка Настасья не знала уныния в беде деревенской. Между работой бегала от избы к избе и утешала баб:
-- Ох, бабоньки... у самой у меня изболелось сердце... Может, сгинул внучонок-то мой... Ну, только перенести все это надо. Ненадолго это, милые мои... Чует мое сердце -- ненадолго!.. Может, все вернутся... целые и невредимые... Терпите ужо, бабоньки... Терпите...
Бабы плакали. Иной раз со злобой спрашивали:
-- До каких пор терпеть-то?