-- Сказывай толком, Настасья Петровна.
-- Что слыхать-то?
-- Один бы конец...
Бабка Настасья таинственно и туманно нашептывала.
-- Не шибко слушайте бредни-то Филиппа Кузьмича... хоть и староста он. Я так думаю... своим-то умом бабьим: ненадолго это... Ужо помяните мое слово... ненадолго!.. Не изводите себя слезами, бабоньки... Потерпите... ужо перемелется все...
Но бабы злобно отмахивались и кляли смутьянов.
Долговязая Акуля хоть и величала своего арестованного мужа косорылым, а всю зиму выла по нему.
Проклинали своих мужей и в то же время горевали о них жены арестованных мужиков: Теркина, Глухова, Окунева.
Афоня-пастух всю зиму смиренно в избе сидел. Но плоскогрудая и желтолицая Олена не забывала его побегушек в совдеп. Всю зиму грозилась на Афоню, хотела прогнать из избы. Не прогоняла только потому, что хлеб в эту зиму у Афони был свой.
Маланья недолго корила своего Сеню за сочувствие к совдепу. Большую дружбу завела она с бабкой Настасьей. Смутно почуяла какую-то правду в ее речах. Зато сам Сеня всю зиму зверем ходил. Осенью выменял он на хлеб кобылу жеребую. С волнением ждал, когда кобыла ожеребится. Ведь через два года жеребенок становится конем. На двух лошадях можно не так повести хозяйство. Но по неведомой причине рождественским постом околела кобыла. Неделю ходил Сеня, как очумелый. Озлобился на весь мир. Часто ни с того, ни с сего кидался с кулаками на Маланью. Но не из робких была Маланья. Она не только оборонялась, а иной раз и сдачи давала Сене трясоголовому.