Мужики втихомолку ворчливо поругивали и ревком, и Павлушку.
Бабы судачили и сокрушались о бабке Настасье:
-- Страсти-то какие, девоньки!.. Сказывают -- ведьма она...
-- И скажи на милость: когда же она с нечистым-то снюхалась?
-- Когда? Известно, когда... Отродясь в церкву не ездила...
Сами бабы по десять лет не бывали в церкви. А теперь вспоминали, что бабка Настасья никогда не ездила в волость на богомолье и к кержакам на моление не заглядывала.
-- Ведьма! -- твердили жены богатеев. -- Как есть ведьма.
А Колчин переводил беседы с Ариной Лукинишной уже на другое:
-- Смотрю я на вас, на богатых людей, Арина Лукинишна, и удивляюсь! -- ворковал он, сидя за вечерним чаем, после возвращения со службы. -- Ведь, если хорошенько посмотреть на деревню, слепому станет ясно, что вся сила на деревне в руках богатых и умных людей... А на самом деле -- кто у вас ворочает всеми делами? Голытьба! Недоумки! Я не против Советской власти... Я готов голову сложить за Советы!.. Но я никак не пойму: почему в ревкоме Панфил, а не Гуков или, скажем, не Филипп Кузьмич?
Колчин вытягивал через стол черную стриженую голову и опять таинственно полушепотом говорил: