-- Ну и пусть их всех лихоманка треплет... таковские... Прощай, Настасья Петровна! Не поеду...
И не успела бабка Настасья рта раскрыть, как Маланья перешагнула через порог погребушки и быстро мелькнула за воротами.
А небо над урманом все больше и больше чернело. Все ближе и ближе надвигались тучи к деревне. Из-за речки налетал ветер и приносил запах мшистой сырости леса. Солнце давно уже скатилось к лесу и укуталось черными тучами.
День клонился к вечеру и оттого вокруг деревни стоял полумрак. Почернела и забулькала речонка, прогоняя к берегу стаи гусей и уток. По-прежнему тоскливо и надсадно визжали на дворах поросята. Где-то за кузней выла собака. Звонко гудел над деревней стук топора дедушки Степана, рубившего березу.
Перед вечером влетела во двор Ширяевых взволнованная Параська.
Окинула испуганными глазами ограду. Увидела в открытую дверь погребушки бабку Настасью и прямо к ней:
-- Здравствуй, бабушка Настасья!
-- Здравствуй, касатка, -- отозвалась бабка, не отрываясь от работы и оглядывая Параську. -- Чего это ты?.. Будто напугана чем?
-- Ох, бабушка! -- торопливо заговорила полушепотом Параська, оглядываясь на ворота. -- Боязно мне чего-то сегодня с утра... Сама не знаю с чего. Батюшка приехал, чужого народа полна деревня. Ходят чего-то, шепчутся, как воры! Не к добру это, бабушка.
-- Зря горюнишься, касатка, -- стала утешать бабка Параську, не выдавая своей тревоги. -- Батюшка -- не зверь. И чужие люди -- не собаки, не съедят...