-- Не верьте, бабы... никому, кроме тех, из города... Одни большевики за нас... Помогать надо... против господ... против попов... Огнем сжечь надо... полмира господского... покорить богатеев, господ... Тогда легче будет... и мужикам... и нам...
Голос бабки оборвался. Она закатила глаза, тихо прошептала:
-- Пить...
Маланья опять поднесла к ее губам ложку с водой.
-- На-кось, попей. Да будет уж горюниться-то... Видим теперь, что делать надо. Знаем...
Проглотив воду, бабка взглянула на Маланью, на притихших баб.
По их опухшим от слез глазам, по огонькам, которые вспыхивали в них, поняла, что последний урок переживают бабы. Закрыла глаза, постонала от боли и, вновь открыв их, взглянула поочередно в лица Маланьи, Акули и Анфисы Арбузовой; от них перевела взгляд на молодых: Параську, Секлешу и Лизу Фокину.
И вдруг прочла на этих лицах то новое, о чем лишь украдкой сама с собой нетвердо думала. Еще раз взглянула. И еще раз убедилась, что не зря провела свою недужную, страдающую и мятежную старость. Перед нею стояли два пробужденных поколения женщин. В их глазах горел невиданный доселе огонь. Теперь уж хорошо знала умирающая бабка Настасья, что в борьбе за новую жизнь эти бабы и девки пойдут с мужиками до конца. Ближе всех к ней стояла Маланья, стояла с плотно сжатыми губами и не сводила с нее горящих глаз.
-- Маланьюшка... -- обратилась к ней бабка Настасья.
Маланья с трудом разжала белые, запекшиеся губы: