Акуля упала на колени к изголовью постели и тихо заплакала:
-- О-о, бабушка-а-а... Погиб Маркел-то. Прости меня... паскуду... окаянну-ю-у-у...
-- Не меня надо просить, -- шептали сухие губы бабки. -- Маркела надо было просить... раньше... Ох, бабы, бабы...
Закрыла глаза бабка. Тяжело, со свистом переводила дыхание. Акуля тихо всхлипывала.
Плакали и другие бабы, потерявшие мужей и охваченные горем утраты. Плакала Параська, проклиная убийц отца; втайне тревожилась и за судьбу Павлушки.
Не плакала только Маланья. Опять почувствовала она в себе боевую партизанку.
Не верила в прочность кулацкого переворота. И думала о мести.
Бабка Настасья попросила пить. Маланья поднесла к ее лицу ковш с водой и, черпая из него деревянной ложкой, напоила. Точно угадывая мысли Маланьи, бабка сказала:
-- Вот, бабы... Всю жизнь смотрела я на людей. Всего навидалась. Везде видела обман... Мужиков и баб... испокон века... обманывали господа... Обманывали богатеи... Обманывали попы. Нас улещали... смиряться велели... А сами что делают... видите?
Бабка поперхнулась. В груди у нее что-то забулькало. Марья еще раз дала ей напиться. Прокашлявшись, бабка вдруг открыла большие загоревшиеся глаза и, напрягаясь, заговорила вполголоса: