После ухода Маланьи и Параськи осталась около бабки одна Марья. И бабка опять заговорила, шелестя почерневшими и спекшимися губами:
-- Скоро... помру я, Маша... Прости меня... Ссорились ведь мы... Скажи Степану... Павлушке... если живы останутся, пусть и они простят... Павлушенька-то... пусть... идет своей дорогой до конца... До конца чтобы... до конца... Скажи, Маша...
Закрыла глаза. Долго молчала. Потом попросила:
-- Дай, Маша, испить...
А напившись, опять заговорила:
-- Теперь уж вконец разорили деревню... Как жить будете? Скажи Павлушеньке: пусть возвращается домой... пусть помогает здесь мужикам... Бычка-то продайте, Маша... Лучше зерна лишку купите... Без бычка можно... Скажи Степану, погребушка-то завалится скоро -- поправить надо... Не убило бы кого...
Бабка поперхнулась. В груди и в горле что-то забулькало и заклокотало.
Марья влила ей в почерневший рот воду, сказала:
-- Будет, маменька, помолчи... не надсажайся...
Но бабка снова торопливо заговорила, словно боясь, что не успеет всего сказать: