-- Ох, Машенька... Грехи мои... всю жизнь горой давили меня... Во всех верах я побывала... несчетно молилась... никакой бог не помог... измаялась я, иссохла... и только теперь... легче стало... Хорошо мне. Маша... легко. Чую... искупила грех свой... перед миром. Легко мне... хорошо... А бог... выдуман для обмана. Не верь, Маша... Сама видишь -- что делают... и все это с богом... со Христом...
Она передохнула немного и продолжала говорить:
-- Умру я скоро. Маша. Теперь уж знаю сама... А вам мое завещание... Скажи Павлушеньке... мужикам... и бабам -- всем скажи. Маша... До конца чтобы... с ними... с рабочими... с большевиками... Ох, вижу, Маша... хлебнете горя... Вижу... Но все надо перенести... до конца. Некуда больше, Машенька... некуда... С ними надо... с ними...
С полдня ослабли силы, и она умолкла. Лежала с закрытыми глазами и тихо дышала, похрапывая.
Солнце давно уже клонилось к закату.
Измученная Марья приткнулась забинтованной головой к постели бабки и дремала.
Вдруг через закрытые ставни послышался с улицы какой-то шум. Кто-то проскакал верхом. Кто-то бегом пробежал мимо окон, тяжело шлепая сапогами. Откуда-то глухо доносились крики мужиков.
Марья подняла голову. Прислушалась. Теперь уже ясно было, что по деревне бегают повстанцы и кричат, сзывая друг друга.
-- К кузнице!.. К кузнице!..
-- Запрягайте!..