-- Да ведь хочется выпить-то, Василий Мартьяныч! Сам посуди: на даровщинку ведь! Я когда ее, водочку-то, вижу? Раз аль два в год: в рождество да в пасху... ежели добрые люди поднесут рюмочку. Вот и все. А тут вон какая благодать привалила...
-- Брось это дело, Никита, -- резко оборвал кузнец речь пастуха и, поглядев в сторону удаляющегося с толпой гулевана, добавил: -- Может быть, этот варнак зарезал и ограбил кого-нибудь... душу человеческую загубил! Да вот теперь награбленное и пропивает, да еще над нашими деревенскими бабами галится. А ты помогаешь ему зло творить! Понял! А ведь наши бабы любят тебя, Никита, уважают. Сам вижу: нередко лакомым куском балуют тебя. Об этом ты думал?
Никита опять потупился.
-- Вот об этом-то я и не подумал... Не подумал, Василий Мартьяныч! Прости, ради Христа...
-- У меня чего просить прощенья? -- уже мягче заговорил кузнец. -- Я не поп, грехов с людей не снимаю.
-- Понимаю, Василий Мартьяныч, -- смущенно проговорил Никита, -- Сам теперь понимаю! Ведь не зря люди говорят: хоть все посты насквозь соблюдай, а придется в петров день разговляться -- и комаром подавишься. Нда-а...
-- Вот то-то и оно... Помяни мое слово, Никита: добром эта гулянка не кончится, -- хмуро проговорил кузнец. Он помолчал, поглядел в сторону уходившей шумной толпы и, оборачиваясь к пастуху, сказал: -- Иди-ка ты, старина, к своему делу. Ведь третий день подпасок твой один со стадом мучается. Смотри, как бы не растерял коров да не задрали бы волки овцу, либо двух. Греха не оберешься! Иди-ка, иди...
Он круто повернулся и, заложив руки под нагрудник фартука, зашагал по направлению к своей кузнице.
А Никита долго еще стоял посреди улицы и, повертываясь, смотрел то в сторону уходившего кузнеца, то в сторону далеко ушедшей от него толпы. Прислушивался к соблазнительным звукам гармошки и к песне гулевана.
Растягивая на груди мелкий набор зеленых мехов гармошки, приискатель хрипло выкрикивал: