Но все долго и дружно кричали.
-- Ур-ра-а-а-а! Ур-ра-а-а-а!..
Потом слово взял Панфил. Он говорил тоже о разрухе, которую видел в деревнях, разоренных колчаковцами и последним офицерско-кулацким восстанием; рассказывал, как дружно взялись рабочие в городе и крестьяне в деревнях за восстановление разрушенного хозяйства.
Очень довольны были белокудринцы речами своих делегатов.
Но бабы все время нетерпеливо посматривали на Маланью, которая сидела в красном платочке на скамье близ стола.
В одиночку многие успели уже переговорить с Маланьей и между собой говорили, что ее словно подменили после съезда: разговаривала она теперь так, словно век в городе прожила. Тихая стала, задумчивая и серьезная. Между бровей, на переносице, складка глубокая легла. Посматривали бабы на Маланью и ждали, что скажет она.
-- Слово предоставляется Маланье Семиколенной! -- громко крикнул Панфил.
Маланья быстро поднялась с табуретки. Обошла президиум. Встала впереди стола и, поправив платочек на голове, кашлянула в руку. Потом обвела столпившихся близ стола взглядом, в котором белокудринцы прочли многое. Все было в этом взгляде: затаенное страдание, какая-то решимость и радость. Маланья заговорила:
-- Товарищи! Знаю я, ждете, что скажу вам я -- баба...
Она взглянула пристально в лица стоявших перед ней баб и тяжело вздохнула: