Когда Риме выдернулъ изъ-подъ него медвѣжью шкуру и исчезъ, онъ вскочилъ и вскрикнулъ. Но не побѣжалъ за нимъ. А остался стоять, словно окаменѣлый -- ослѣпленный тьмой и неизвѣстностью. Сначала онъ не могъ сообразить, дѣйствительность ли это. Можетъ быть, это просто дурной сонъ. Угли разсыпались и погасли, когда онъ перекатился черезъ костеръ, и онъ не сразу вспомнилъ, что здѣсь горѣлъ огонь. За бурей онъ не слышалъ шаговъ Риме, и внезапность, съ какой все произошло, поразила его такъ, что онъ не зналъ, гдѣ находится и откуда попалъ сюда.
Долго стоялъ онъ такъ -- тихо и словно покинутый своей памятью. Но вотъ туманъ въ душѣ его сталъ постепенно рѣдѣть, и первое, что онъ увидѣлъ, былъ образъ изъ царства его грезъ -- женщина, стоявшая передъ нимъ во снѣ. Какъ спросонья Человѣкъ простираетъ руки, чтобы удержатъ то, что онъ видитъ еще сквозь полусонъ, такъ и Вуоле стоялъ, съ недоумѣніемъ смотря въ собственную душу, пока образъ вдругъ не отступилъ передъ дѣйствительностью. Онъ вспомнилъ о своей лодкѣ. Онъ пріѣхалъ сюда въ лодкѣ. Сейчасъ же онъ отправился искать ее впотьмахъ. По шуму волнъ, вздымавшихся отъ бури, онъ и во тьмѣ могъ держаться края берега. Нѣсколько разъ обѣжалъ онъ островъ, пока не началъ понимать, что здѣсь нѣтъ никакой лодки. Но все еще не вѣрилъ и продолжалъ бродить, ища впотьмахъ, пока не наступилъ разсвѣтъ. Тогда онъ еще нѣсколько разъ прошелъ тревожно по берегу и только тутъ вполнѣ убѣдился, что лодки нѣтъ -- что онъ брошенъ на островѣ, и ему грозитъ голодная смерть. И уже не помнилъ, кто бросилъ его здѣсь.
Правда, онъ смутно припоминалъ жителей Большого острова. Лица ихъ стояли передъ его глазами. Но они были такъ далеко отъ него. И впереди нихъ стояла женщина -- всегда она стояла впереди всего остального.
По мѣрѣ того, какъ день шелъ своею чередою, и Вуоле началъ испытывать голодъ -- лютый голодъ потерпѣвшаго кораблекрушеніе -- образъ ея рисовался передъ нимъ все ярче и отчетливѣе, и по временамъ онъ невольно оборачивался, словно надѣясь увидѣть ее гдѣ-нибудь. Но не понималъ, что влечетъ его къ ней не голодъ, а другое. Потому что передъ голодомъ все остальное было -- ничто.
Трое сутокъ оставался онъ на островѣ, одинъ съ своимъ голодомъ. Ночью онъ потерялъ огниво, у него не было шкуры, чтобы укрыться отъ холода, а зима была близка, и ледъ каждое утро на нѣсколько саженъ сковывалъ воду у берега.
На четвертый день, когда солнце стояло на полднѣ, на западѣ показалась лодка.
Вуоле видѣлъ ее, какъ во снѣ. Онъ не всталъ и даже почти не удивился. Какъ будто онъ уже пересталъ вѣрить, что на свѣтѣ существуютъ лодки и другіе люди.
Только когда лодка завернула къ берегу, гдѣ онъ сидѣлъ, скорчившись подъ развѣсистой сосной, онъ вскочилъ въ испугѣ, словно подумавъ, что пріѣхавшій человѣкъ хочетъ погубить его. Въ лодкѣ пріѣхалъ мужчина, и, когда онъ обернулся, ища старую пристань, Вуоле пытливо устремилъ взглядъ на его лицо. Человѣкъ этотъ былъ не съ Большого острова. Вуоле не зналъ его.
Это былъ Китокъ, изгнанный нищій лопарь, узнавшій отъ жены лопаря съ бухты, что учитель находится на островѣ.
Китокъ прибылъ съ равнины и когда то слыхалъ о христіанскомъ ученіи. Три дня думалъ онъ о разсказѣ женщины. Можетъ быть, это тотъ учитель, о которомъ разсказывали люди на равнинѣ? Человѣкъ, который помогалъ бѣднымъ и угнетеннымъ и давалъ хлѣбъ и рыбу неимущимъ. На разсвѣтѣ четвертаго дня Китокъ оставилъ дѣтямъ пищи на двое сутокъ и рѣшительно переправился черезъ пороги.