Радость сіяла на его лицѣ. Такъ, значитъ, это и въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ, помогающій бѣднякамъ и обездоленнымъ.
Потомъ они подтянули сѣть къ камню на берегу. Вся сѣть сверкала и шевелилась, когда они вытягивали ее. Поплавки ныряли и всплывали безпрестанно. И множество рыбы, не помѣщавшейся въ сѣти и съ перепугу не попадавшей въ разорванныя мѣста, разсыпалось по песку.
Когда они вытянули всю сѣть, Китокъ пробѣжалъ вдоль нея и бросился къ ногамъ учителя. У него не было словъ, и почти не было никакихъ мыслей. Онъ только былъ твердо убѣжденъ, что долженъ упасть къ ногамъ этого человѣка, какъ предки его падали къ ногамъ тѣхъ, кого они боялись, или кому поклонялись. И бормоталъ и заикался отъ радости, благодаря за своихъ бѣдныхъ дѣтей. Вѣдь, рыба была его -- по крайней мѣрѣ, половина лодки. Но Вуоле не понялъ ею. Онъ досталъ ножъ и кололъ рыбу. Въ зубахъ его уже была половина сырой рыбы, и въ нетерпѣніи онъ оттолкнулъ Китока, давая ему понять, что теперь надо работать.
Они выбрали рыбу изъ сѣти и до половины наполнили ею лодку.
Но Вуоле все еще былъ недоволенъ. Въ немъ точно проснулась жажда грабежа -- потребность изголодавшагося человѣка насладиться неожиданнымъ изобиліемъ пищи -- и онъ взялъ острогу и свѣтецъ для факела, лежавшіе въ лодкѣ Китока. У Китока было огниво. Вуоле вырѣзалъ смолистый сучекъ изъ засохшей сосны, вставилъ его въ свѣтецъ, отточилъ острогу объ шероховатый камень, и когда стемнѣло, и рыба снова устремилась къ отмели метать икру, они выѣхали на ловъ.
Передъ этимъ они развели на берегу костеръ, испекли на угляхъ рыбу и поѣли досыта, и Вуоле, поискавшій было котелка, чтобы сварить уху, сейчасъ же вспомнилъ образъ женщины, съ котелкомъ, до краевъ полнымъ рыбой.
Всю ночь ловили они рыбу возлѣ отмели. Китокъ сидѣлъ на веслахъ, а Вуоле работалъ острогой, и рыба грудой накоплялась въ лодкѣ. Подъ утро Китокъ дотронулся до его руки:
-- Господинъ -- лодка ужъ полна.
Тогда они прекратили ловъ и, словно по безмолвному соглашенію, поплыли къ западу, гдѣ находилось жилье Китока. Вуоле спалъ на кормѣ, а лицо Китока выражало тревогу, не поднимется ли вдругъ вѣтеръ, и радость по поводу неожиданно свалившагося богатства.
Жена лопаря съ бухты скоро открыла, что у Китока живетъ чужой человѣкъ. Она увидѣла его однажды, когда они выѣхали ловить рыбу за порогами, но до этого мѣста было слишкомъ далеко, и она не могла узнать, кто этотъ человѣкъ. Только спустя нѣсколько дней, изъ любопытства пробравшись къ жилью Китока, она увидѣла, что это учитель. Она хорошо запомнила его въ потъ разъ, когда видѣла его на Большомъ островѣ, и еще раньше, когда онъ проѣзжалъ мимо нихъ, и они еще не знали, что онъ -- человѣкъ, предсказанный Іиско. Если она встревожилась въ тотъ день, когда къ нимъ пріѣхалъ Яона, то теперь встревожилась еще гораздо больше. У нея была совѣсть, и эта совѣсть мучила ее днемъ и ночью. Поговорить и посовѣтоваться ей было не съ кѣмъ -- мужа она не считала, у него, не было своего мнѣнія -- а за эти дни всталъ ледъ, и она не рѣшалась отправиться на озеро. Могло, вѣдь, случиться, что она такъ и не пристанетъ къ берегу. А чего не смѣла сдѣлать она, о томъ лопарь съ бухты не смѣлъ и подумать. Поэтому они ничего не знали о случившемся, и, увидѣвъ, что Китокъ и тотъ человѣкъ ловятъ рыбу за порогами, гдѣ вода еще не замерзла, въ тихомъ испугѣ стояли за своей кладовой и смотрѣли на нихъ.