Китокъ иногда видѣлъ ихъ, но не рѣшался сказать объ этомъ. Онъ зналъ, что они злобятся на него, и боялся, что они лишатъ его помощи этого человѣка -- пришедшаго спасти его отъ гнета нищеты -- учителя, въ любомъ мѣстѣ на озерѣ вылавливающаго полную лодку рыбы.
Вуоле не видѣлъ ни лопаря съ бухты, ни его жены. Отъ пороговъ онъ видѣлъ, правда, что на берегу бухты есть жилье, но въ головѣ его никогда не умѣщаюсь болѣе одного представленія, а теперь работа цѣликомъ захватила его. До этого онъ голодалъ -- теперь онъ ловилъ рыбу. Онъ почти не видѣлъ Китока. Съ разсвѣта до сумерекъ плавалъ онъ по рѣкѣ. Сѣти Китока съ каждымъ днемъ становились крѣпче, сушилка его наполнялась рыбой, а исхудалыя дѣти его полнѣли и здоровѣли.
Словно страхъ голодной смерти, отъ которой онъ только что спасся, охватилъ Вуоле -- и онъ, какъ бѣлка, испытавшая жестокій голодъ, постоянно стремился собрать все большій запасъ корма. Словно онъ чувствовалъ приближеніе зимы съ ея нуждой -- словно ему казалось, что онъ долженъ собрать запасъ не для себя одного.
О Китокѣ и его дѣтяхъ онъ не особенно думалъ. Было нѣчто другое, согрѣвавшее его душу при мысли о голодѣ -- образъ женщины, стоявшей передъ нимъ во снѣ и хотѣвшей утолить то, что онъ считалъ голодомъ.
Съ каждымъ днемъ она все свѣтлѣе и отчетливѣе рисовалась передъ его внутреннимъ окомъ. Онъ былъ такъ очарованъ этимъ постояннымъ видѣніемъ, что не находилъ для него словъ, и по временамъ оно придвигалось къ нему такъ близко и такъ манило его -- среди изобильнаго осенняго лова -- что онъ готовъ былъ бросить сѣть и острогу и уѣхать искать ее, какъ однажды уѣхалъ съ взморья, гонимый тоской своей необыкновенной жизни и души. Если онъ находился тогда на рѣкѣ, онъ вдругъ переставалъ грести и смотрѣлъ на мчавшуюся воду, какъ будто она была союзникомъ, который отведетъ его къ ней. И тогда случалось -- и даже много разъ -- что онъ приходилъ въ, себя только у самыхъ пороговъ и долженъ былъ браться за рулевое весло и объѣзжать каждый камень, гдѣ его ждала вѣрная смерть. Лодка Китока была не такъ хороша для плаванія по порогамъ, какъ его. Борьба съ теченіемъ была такъ трудна, и переходъ къ ней такъ внезапенъ, что онъ забывалъ свое намѣреніе уѣхать, и, потомъ, миновавъ пороги и отложивъ рулевое весло, разсѣянно смотрѣлъ поверхъ замерзшаго озера и бѣлой пелены берега, недоумѣвая, чего ему тамъ было нужно. И вдругъ опять вспоминалъ о работѣ -- о работѣ и голодѣ -- и Китокъ, видя изъ юрты, какъ онъ снова отплывалъ вверхъ по рѣкѣ, сбиваясь въ направленіи и гребя кое-какъ -- тоже недоумѣвалъ, что такое съ учителемъ.
Китокъ часто думалъ о томъ, что не понимаетъ этого человѣка. Но находилъ, что, должно быть, такъ нужно. Бѣдный и униженный навѣрное никогда не можетъ понять человѣка, помогающаго ему безкорыстно. И часто, когда Вуоле уѣзжалъ на рѣку, Китокъ думалъ -- не пришелъ ли часъ, когда онъ навсегда уѣдетъ отъ него. Онъ не могъ себѣ представить, чтобы чужой человѣкъ, къ которомъ онъ не рѣшался даже подойти, останется у него долго, и еще припоминалъ, какъ сказку, что одинъ старикъ на равнинѣ разсказывалъ ему когда-то объ учителѣ, который лишь короткое время пробылъ съ людьми.
И Вуоле прожилъ у него недолго.
Правда, здѣсь не было никого, кто такъ пробудилъ бы въ немъ безпокойную страсть къ бродяжничеству, какъ безсознательно пробудилъ ее поморскій священникъ, но образъ женщины, какъ сигнальный костеръ, пылалъ въ его душѣ, онъ чувствовалъ, что она утолитъ весь его голодъ, и она манила его теперь гораздо сильнѣе, чѣмъ когда-то страна, куда ушелъ за дикими птицами человѣкъ съ взморья. Она постоянно стояла передъ нимъ въ отдаленіи, озаренная волшебнымъ теплымъ сіяніемъ, окружавшимъ фигуру ея во снѣ, и однажды, когда рѣка лежала, скованная льдомъ, когда первый снѣгъ нѣсколько окрѣпъ, и вѣтеръ дулъ съ востока, онъ взялъ у Китока пару лыжъ и ушелъ. А Китокъ стоялъ и смотрѣлъ ему вслѣдъ. Онъ не сказалъ ни слова, только показалъ, что ему нужны лыжи. Конечно, Китокъ никогда больше не увидитъ его. Но онъ не испытывалъ никакой досады. Онъ думалъ, что такъ должно быть. Онъ получилъ помощь въ своей нуждѣ, и человѣкъ этотъ навѣрное ушелъ помогать другимъ. Китокъ только спрашивалъ себя съ тихимъ недоумѣніемъ, можетъ ли найтись на свѣтѣ еще такой же бѣднякъ, какимъ былъ онъ.
По льдистому зеркалу Нуоньяса бѣжалъ человѣкъ, подгоняемый вѣтромъ. Въ кожаномъ мѣшкѣ у него была рыба, а въ памяти -- берегъ Большого острова. Тамъ когда-то стояла передъ нимъ женщина. Стоитъ-ли она тамъ и теперь?
Когда онъ повернулъ наискось отъ берега, вѣтеръ сталъ крѣпчать, и онъ почувствовалъ, что лыжи у него отличныя. Онѣ такъ неслышно скользили по снѣжному насту, такія были ровныя, словно родныя сестры.