Странно встрѣтились они -- Вуоле и священникъ. Священникъ шелъ въ церковь и зналъ, что всѣ жители поселка ждутъ его тамъ. И вдругъ увидѣлъ у входа одиноко стоящаго человѣка.
Почему онъ не въ церкви, вмѣстѣ съ другими? Можетъ быть, это чужой,-- пріѣхавшій издалека на богослуженіе только потому, что пріѣзжаютъ другіе? Но тутъ онъ замѣтилъ, какой жалкій видъ у итого человѣка. Одежда его была вытерта и изорвана. Глаза широко открыты и устремлены на собравшуюся въ церкви толпу, и склоненная голова выражала смиренную нерѣшительность.
Какой то внутренній голосъ побуждалъ священника подойти къ человѣку, спросить его, кто онъ, чего онъ хочетъ, заглянуть ему въ душу, чтобы узнать, не изъ тѣхъ ли онъ, кото такъ тщетно искалъ онъ здѣсь -- не грѣшникъ ли онъ. Но онъ подумалъ, что люди, видящіе ихъ, подивятся тому, что онъ разспрашиваетъ, какъ будто не можетъ узнать самъ, безъ разспросовъ. И онъ вошелъ въ церковь бесѣдовать съ ними,
Стоя въ церкви, передъ народомъ, онъ взглянулъ по направленію къ двери. Неизвѣстный человѣкъ попрежнему стоялъ у порога и оставался тамъ все время. Никто изъ находившихся въ церкви, какъ будто, не думалъ о немъ. По крайней мѣрѣ, никто не оборачивался въ ту сторону.
Солнце ярко освѣщало его лицо. Отъ каѳедры до двери было недалеко, и священникъ могъ слѣдить за выраженіемъ глазъ незнакомца. А въ жизни своей онъ видѣлъ столько глазъ, обращенныхъ къ нему, что научился читать по нимъ.
Въ глазахъ того человѣка не было благоговѣнія. Во всякомъ случаѣ, такого, какое умѣютъ показывать христіане. Не было въ нихъ и пониманія словъ, которыя онъ слышалъ. Ни раскаянія, ни радости, появлявшихся и исчезавшихъ на лицахъ собравшихся, соотвѣтственно съ содержаніемъ словъ. Но священникъ замѣтилъ, что человѣкъ все-таки слѣдитъ за словами. И если не за словами, то за голосомъ и интонаціями. Это ясно отражалось въ его широко раскрытыхъ глазахъ, и вдругъ между ними двумя установилась такая крѣпкая связь, что священнику показалось, будто онъ говоритъ для одного этого незнакомца. Онъ долженъ былъ думать о томъ, о чемъ говорилъ, но ему мѣшало множество другихъ мыслей. Ему казалось, что собравшіеся передъ нимъ люди какъ, бы уже составляютъ его собственность. Стадо вѣрующихъ, которое онъ согналъ въ ограду маленькой церкви. И вотъ онъ пришелъ блюсти ихъ и увидалъ -- можетъ быть, не невѣрующаго, но все же не принадлежащаго къ нимъ, и подошедшаго съ такою же робостью, съ какою дикая лань приближается къ стаду ручныхъ оленей.
Когда народъ всталъ для послѣдней молитвы и потомъ устремился къ выходу, человѣкъ все еще стоялъ у двери. Нѣкоторые изъ проходящихъ внимательно осматривали его, но большинство не взглянуло на него, потому что твердо установленный обычай запрещалъ проявлять любопытство возлѣ дома Божія, и вотъ они остались одни -- Вуоле и священникъ.
Лицо Вуоле выразило лишь дѣтское изумленіе, когда священникъ подошелъ къ нему. Онъ еще не понималъ всѣхъ словъ, но все-таки уже улавливалъ общій смыслъ.
Откуда онъ -- Вуоле тихонько обернулся и указалъ пальцемъ на горный кряжъ, замыкавшій фьордъ. Потомъ молча взглянулъ на священника, какъ бы желая убѣдиться, что его поняли, и, когда они минуту постояли молча, вдругъ ткнулъ себя въ груда и отвѣтилъ, словно прочитавъ въ глазахъ другого вопросъ -- Вуоле.
Тогда священникъ понялъ, что передъ нимъ вовсе не одинъ изъ тѣхъ -- грѣшниковъ,-- а человѣкъ, который, пожалуй, еще не знаетъ ни добра, ни зла. Всѣ вопросы, съ которыми онъ шелъ судитъ его, были позабыты. И онъ стоялъ въ нерѣшительности -- почти стыдясь Вуоле, который улыбался, чтобы показать, что не мыслитъ зла, хотя и не понимаетъ. А все же большая радость, что этотъ человѣкъ пришелъ. Кто бы онъ ни былъ -- онъ несомнѣнно посланъ Вотомъ: его душа маленькое, очень маленькое поле дѣятельности для него, священника.