Передъ восходомъ солнца трое сидѣвшихъ у огня людей замѣтили лодку, идущую вдоль берега съ юга, она направлялась прямо къ нимъ, и хотя они съ волненіемъ и слѣдили за ней глазами, ни одинъ не сказалъ ни слова.
Туде молчалъ, потому что не могъ говорить. Вуоле -- потому что былъ такъ поглощенъ своими мыслями и ожиданіемъ, что ему нечего было сказать. А Риме, съ трудомъ припоминавшій, что съ Туде, котораго онъ зналъ давно, не стоить говорить, не могъ представить себѣ, чтобы другой, сидящій съ нимъ, могъ отвѣтить.
Но вотъ Туде замѣтилъ, что это знакомая лодка. Взглядъ еще издалека сказалъ ему, что ровные взмахи веселъ -- они были такъ вѣрны, что ему даже больно было слѣдить за ними -- могли принадлежать только человѣку, лишенному зрѣнія -- Антарису -- потому что все его осязаніе переходило въ греблю. Туде поднялся отъ огня, чтобы разсмотрѣть получше. Лодка подошла ближе, и онъ увидѣлъ, что у человѣка, сидящаго на кормѣ, бѣлые волосы. Сначала онъ подумалъ, что это самъ Іиско, но потомъ, сообразилъ, что въ лодкѣ ѣдетъ и Антарисъ. Кто же могъ ѣхать съ слѣпцомъ, кромѣ Пьеттара -- человѣка, не знающаго недуговъ -- котораго Господь испытывалъ лишь преклоннымъ возрастомъ?
Когда лодка причалила къ берегу, Вуоле тоже всталъ. Голодъ его былъ утоленъ, и надежда снова проснулась въ немъ -- можетъ быть, эти люди ѣдутъ сюда показать ему дорогу?
Одинъ Риме не всталъ. Онъ ѣхалъ всю ночь, чтобы найти лодки. Двѣ онъ нашелъ, и, увидѣвъ третью, онъ вполнѣ удовлетворился. Въ немъ уже не было удивленія, не дававшаго уснуть его мыслямъ, и онъ не былъ брошенъ одинъ. Онъ утолилъ свой голодъ, огонь согрѣлъ его. И онъ сейчасъ же позабылъ все. Прислонился къ камню и мгновенно заснулъ.
А Пьеттаръ уже вышелъ на берегъ и, словно ища у учителя защиты отъ тайныхъ силъ ночи и своихъ страховъ,-- спѣша изо всѣхъ силъ, подошелъ къ нему и бросился къ его ногамъ.
Антарисъ шелъ слѣдомъ за нимъ и, услышавъ, что Пьеттаръ бросился на землю, тоже упалъ рядомъ съ нимъ и схватилъ его за руку. Ему учитель представлялся величественнѣе, чѣмъ остальнымъ, потому что онъ не видѣлъ его своими внѣшними глазами. Онъ только слышалъ то, что другіе съ восторгомъ и трепетомъ разсказывали о чудесахъ учителя, и такъ какъ его воспоминанія о наружности людей изъ того времени, когда глаза его еще были открыты, не давали ему образа, котораго жаждала его душа, то онъ создалъ себѣ изъ камней, унаслѣдованныхъ отъ предковъ, образъ учителя, отвѣчавшій это чувствамъ.
Учитель этотъ вполнѣ соотвѣтствовалъ разсказамъ, которые онъ слышалъ. Онъ былъ высокъ и силенъ. Онъ умѣлъ забрасывать сѣть и грести, какъ и всѣ -- только лучше. И онъ совершалъ замѣчательныя чудеса, которыхъ не могли совершать другіе люди -- при этомъ Антарисъ съ эгоистической надеждой думалъ о своихъ глазахъ. Іиско разсказывалъ, что учитель въ свое время исцѣлилъ слѣпого. И такъ онъ складывалъ все великое и чудесное, что могъ придумать, и въ окружавшей его тьмѣ образъ учителя выросъ въ свѣтозарную фигуру, которую онъ все время видѣлъ передъ собой.
Для другихъ людей учитель могъ уйти, какъ, приходитъ и уходитъ всякій человѣкъ. Только для Антариса онъ присутствовалъ всегда и всюду иногда въ нѣкоторомъ отдаленіи, когда онъ слухомъ не воспринималъ его близости, но все же передъ внутреннимъ окомъ его онъ рисовался совершенно отчетливо -- иногда подавляюще близко, какъ сейчасъ, когда онъ лежалъ на берегу у его ногъ.
Но все-таки -- Антарисъ никогда не представлялъ его себѣ иначе, какъ человѣкомъ.