И тутъ полилась рѣчь Янецкаго о какомъ-то обществѣ, о Польшѣ, о заботахъ Наполеона о ея возстановленіи, весь этотъ бредъ такъ знакомый нашему обществу изъ брошюръ и листковъ польской справы.
-- Такъ у васъ все и готово?
-- А когда жь нѣтъ? У насъ общество имѣетъ отдѣленье здѣсь.... Здѣсь городъ революційный отъ всего свѣта.... У насъ завтра собранье....
-- Нельзя ли посмотрѣть?
-- О, нѣтъ, какже жь можно. Мы не можемъ допустить; а вотъ на сегодня хочете? Въ пивной у Бейера у насъ предварительное совѣщанье. Я скажу когда, то васъ допустятъ. Да, конечно, когда я скажу, то васъ допустятъ, повторялъ онъ, очевидно желая похвастать предо мной своимъ вліяніемъ въ обществѣ.
-- Очень буду благодаренъ; когда же и гдѣ мы съ вами встрѣтимся? спросилъ я, въ самомъ дѣлѣ заинтересованный.
Но это оказалось вовсе не просто. Онъ назначилъ мнѣ съ нимъ встрѣтиться, когда будетъ темно, на островкѣ Руссо, и что онъ обо мнѣ предупредитъ.
-- Неужели вы и здѣсь все опасаетесь? спросилъ я.
-- А какже жь нѣтъ? грустно пожалъ онъ плечами, -- вездѣ надо свое опасенье имѣть....
Вечеромъ на островѣ Руссо, на деревянной и еще тогда неокрашенной эстрадѣ, игралъ плохой оркестръ и горѣли не слишкомъ частыя и не слишкомъ яркія плошки на деревьяхъ и рѣшеткахъ садика. Англичане сидѣли, слушали съ удовольствіемъ, повидимому, оркестръ г. директора "Казимержа", также Полячка, объявлявшаго въ аршинныхъ красныхъ афишахъ что онъ будетъ держаться исключительно "классической" музыки, разумѣя, какъ оказалось, подъ этимъ и Оффенбаха и Блюменталя. Въ одинъ изъ антрактовъ я увидѣлъ Янецкаго, который, имѣя безпечный видъ гуляющаго фланера, помахивая тросточкой, направлялся ко мнѣ. Онъ меня давно видѣлъ, но прямо не подошелъ, а сначала поболталъ съ дѣвушкой-буфетчицей, потомъ послушалъ музыку.