-- Ну что же, идемъ? Да чего вы все боитесь?
-- А, могутъ быть шпіоны. Такое жь маленькое государство -- и вдругъ спугается, и вдругъ выдастъ! И что же тогда? Боже жъ мой! Ну пойдемте, же-жъ не очень долго побудьте, а то у насъ не любятъ когда этое чужіе ходятъ. Для того мы имѣемъ офиціальныя сходки. А тутъ у васъ имѣются и свои сэкрэтные интересы. И для того всѣмъ невозможно....
Онъ говорилъ и велъ меня по темнымъ улицамъ. Мы перешли мостъ, долго тянулись по набережной шумящей Роны и близь почтовой гостиницы начали путаться по узкимъ и мрачнымъ улицамъ Старой Женевы. Мнѣ невольно пришло въ голову, не принадлежитъ ли панъ Янецкій просто къ международному, космополитическому обществу какихъ-нибудь господъ проводящихъ въ жизнь идеи о непризнаніи чужой собственности. Но потомъ устыдился этой мысли и къ тому же самъ назвался на посѣщеніе. Въ концѣ одной темной улицы оказалась пивная, обширная и грязная. Въ первой комнатѣ сидѣли какіе-то солдаты и тихо разговаривали, а изъ второй комнаты доносился шумъ и говоръ многихъ голосовъ.
Когда вдругъ отворилась дверь, то среди шума, польскаго, сквернаго французскаго говора, табачнаго дыма, трудно было разобрать что-нибудь. Янецкій очевидно не пользовался тутъ никакимъ авторитетомъ, ибо такъ съёжился, сталъ такимъ заискивающимъ и ласковымъ что далъ самъ понять это. На меня нѣсколько лицъ съ неудовольствіемъ оглянулись и тотчасъ уткнулись въ свои пивныя кружки. Янецкій сталъ бѣгать по обширной, грязной, накуренной комнатѣ, отзывалъ зачѣмъ-то прислужницу, отзывалъ въ уголъ какихъ-то двухъ-трехъ человѣкъ съ бородками, суетился и наконецъ подошелъ ко мнѣ.
-- Звыните Бога ради, но что же дѣлать? Говорятъ всѣ -- и на сейчасъ невозможно, у насъ тутъ совѣщанье.... Окр о пней важности, совѣщанье.... ну то есть, а ни-ни! а ни Боже мой -- а ни какимъ способомъ невозможно! Идите вже пожалуста, почти толкалъ онъ меня.
Я оглянулъ залу: тутъ было человѣкъ съ пятнадцать въ разнообразнѣйшихъ костюмахъ. Нѣсколько человѣкъ прилично одѣтыхъ заломили почему-то шляпы на затылки. Другіе въ грязныхъ блузахъ, чамаркахъ, съ остроконечными усами и острыми бородками. Шумъ и говоръ, утихшій нѣсколько при моемъ появленіи, опять возрасталъ и усиливался, когда я вышелъ въ двери и уже вдыхалъ теплый воздухъ темносиней и звѣздной ночи.
Женева громоздилась предо мною. Безчисленные огни отражались, мелькая и колеблясь въ темныхъ волнахъ быстробѣгущей Роны. За мной щелкнулъ бичъ и прогремѣли колеса одноконной калясочки. Съ озера слышался свистъ парохода. И что-то гудѣло. Гудѣла вся эта тревожная, странная, сбродная жизнь гостиницы-города.
Я шелъ по набережной, глядя въ темную воду, и мнѣ вдругъ стало какъ-то жаль эдихъ хористовъ -- Янецкихъ. Кто его знаетъ -- можетъ-быть это человѣкъ волной событій дѣйствительно отмытый отъ своего "огродка" и "прудка" -- такія на нихъ потертыя чамарки, такія поношенныя лица,-- лица на которыхъ кажется читаешь всю неотрадную, неестественную, нелѣпую жизнь ихъ.... Въ Женевѣ видно не оказалось добродушныхъ уѣздныхъ старушекъ нашихъ....
Н. БОЕВЪ.
"Русскій Вѣстникъ", No 4, 1872