Куца махнулъ нетерпѣливо рукой, понявъ, куда Милковскій воротитъ. Продолженія ему слушать не хотѣлось. Онъ повернулъ разговоръ въ другую сторону:
-- Что мнѣ теперь дѣлать съ вашимъ отрядомъ?
-- Это вполнѣ зависитъ отъ вашей свѣтлости!
-- А чего-бы вы хотѣли сами?
-- Получить назадъ оружіе и идти въ Польшу!
-- Гм!-- и при этомъ улыбнулся: такъ нельзя, а вотъ какъ: оружіе возьмите, на что мнѣ оно? Но людей всѣхъ не пущу. Пущу только офицеровъ, вообще -- интеллигенцію, человѣкъ 30--40 -- и пусть себѣ служитъ Польшѣ! Я знаю, что у васъ тамъ мало кому командовать, а васъ, полковникъ, и солдатъ отправлю въ Турцію!
Милковскій молчалъ. И князь нѣкоторое время не говорилъ ничего. Пршевлоцкій рѣшился первый нарушить молчаніе.
-- Приговоръ вашей свѣтлости черезъ-чуръ тяжелъ для насъ! сказалъ онъ: офицеры не согласятся идти одни. Еслибъ они пошли, что-бы сказали объ нихъ солдаты, извольте только подумать объ этомъ, ваша свѣтлость!
-- Да вѣдь я отпускаю не однихъ офицеровъ; я сказалъ: человѣкъ 30--40; это значитъ, что тутъ войдутъ и нѣкоторые нижніе чины. Выберите по собственному вашему усмотрѣнію, кто болѣе достоинъ такой участи: самыхъ выдающихся, самыхъ смышленыхъ, храбрѣйшихъ, словомъ: лучшихъ!
-- Выборъ здѣсь очень затруднителенъ, ваша свѣтлость! продолжалъ Пршевлоцкій: у насъ все... лучшіе; всѣ одинаково храбры, всѣ достойны биться за Польшу -- въ Польшѣ!