-- Ну, пожалуй, и ихъ велю освободить!.. Но болѣе ужъ ни чемъ не просите! Ни ноты не уступлю!
Тутъ онъ привсталъ. Гости поняли, что аудіенціи конецъ (и то она продолжалась два часа), быстро встали и откланялись князю.
Вечеръ провели они у военнаго министра, гдѣ сошлись съ домашнимъ секретаремъ князя, Баллиго-де-Бень (Balligot de Beyne), котораго просили замолвить при случаѣ слово его свѣтлости насчетъ участи ихъ отряда: нельзя ли какъ измѣнить принятаго рѣшенія? На другой день пришелъ категорическій отвѣтъ, что "политика требуетъ по-настоящему отсылки всего отряда въ Турцію, а потому исключеніе, сдѣланное для офицеровъ, слѣдуетъ считать за особенную милость."
При этомъ отвѣтѣ приложенъ былъ ящикъ хорошихъ гаванскихъ сигаръ. Кромѣ того князь предлагалъ своимъ гостямъ присутствовать на смотру войскъ, который онъ назначилъ на завтра на одномъ плацу. Они, по какимъ-то соображеніямъ, отказались и просили позволенія уѣхать къ отряду. Куца далъ для этого свой экипажъ -- и Милковскій съ Пршевлоцкимъ укатили въ Рынцешты.
Что касается исполненія приговора князя относительно отдѣленія офицеровъ для отсылки въ Польшу, это было возложено на галацкаго префекта, Леона Гику. Отрядъ долженъ былъ предварительно перейти въ Кагулъ. Гика прибылъ туда производить "отдѣленіе", но только-что приступилъ къ этому, какъ всѣ офицеры въ одинъ голосъ объявили ему, что "разлучаться съ солдатами не думаютъ. Куда солдаты пойдутъ, туда и они!" И сколько Гика ихъ не упрашивалъ, ни умолялъ, -- они стояли на своемъ рѣшеніи твердо: "или всѣмъ до единаго въ Польшу, или всѣмъ до единаго въ Турцію!" Дѣлать было нечего: отрядъ препроводили подъ эскортомъ въ Рени. Тутъ начались новыя просьбы и заклятія; офицеры отвѣчали: "или вмѣстѣ въ Польшу, или никакъ!"
Не зная однако, какъ примутъ поляковъ турки и примутъ-ли, румынское правительство, не рѣшилось отправить своихъ гостей за Дунай, не снесясь прежде этого съ турецкими властями. Поляковъ-же тѣмъ временемъ перевели въ ближайшую отъ Рени деревню, Анадолкіой, и тамъ они прожили цѣлый мѣсяцъ, ожидая, чѣмъ кончится румынско-турецкая переписка насчетъ ихъ участи. Наконецъ изъ Тульчи увѣдомили Гику, что "Турція -- не Сибирь. Ссылать туда поляковъ, если они передъ кѣмъ-либо провинились, нельзя. Когда-бы Румынія отважилась это сдѣлать, то пусть знаетъ, что присланный транспортъ турки встрѣтятъ картечью."
Милковскій, пользуясь этимъ, снова сталъ налегать на румынъ касательно отправленія цѣлаго отряда поляковъ туда, куда они шли, т. е. въ Польшу, ибо это будетъ самое естественное и справедливое рѣшеніе вопроса.
-- Нельзя, никакъ нельзя, сказалъ Гика -- и признался, что главною причиной распоряженія, какое послѣдовало въ Бухарестѣ -- есть ничто иное, какъ усиленное настаиваніе русскаго генеральнаго консульства. Къ тому-же надо знать, что въ настоящую минуту идутъ у насъ переговоры съ русскимъ правительствомъ насчетъ записей, сдѣланныхъ давнымъ-давно богатыми господарями Молдавіи и Валахіи въ пользу Аѳонскихъ монастырей. Намъ очень важно, чѣмъ это дѣло кончится и на чьей сторонѣ станутъ русскіе...
-- Вотъ тебѣ и народный принципъ, которому служитъ Куца съ давнихъ поръ, и о которомъ онъ такъ важно разглагольствовалъ въ Бухарестѣ! подумалъ Милковскій...
Само собою разумѣется, румынамъ было ясно, что начальникъ польскаго отряда составляетъ значительное препятствіе въ рѣшеніи вопроса такъ, какъ имъ хотѣлось, какъ было нужно въ смыслѣ политическомъ. Онъ, такъ сказать, цѣлый отрядъ. Безъ него все можетъ скоро разшататься, измѣнить свои взгляды. А потому однажды Гика сказалъ полковнику: "вы бы сами съѣздили въ Константинополь и похлопотали тамъ, чтобы эти ослы не упрямились."