Но, не ограничиваясь систематизацией высказываний Белинского о Гоголе и усвоением его основных положений об исторической роли и значении Гоголя, Чернышевский развил и дополнил эти положения и придал им такую социально-политическую заостренность, какой они не имели и не могли иметь у Белинского.
С необыкновенной для своего времени смелостью и простотой высказывает Чернышевский свой взгляд на Гоголя как на писателя, который прекрасно может быть использован для революционной пропаганды. "Никогда "незлобивый поэт", -- пишет Чернышевский (имея в виду известное стихотворение Некрасова "Блажен незлобивый поэт"), -- не может иметь таких страстных почитателей, как тот, кто, подобно Гоголю, "питая грудь ненавистью" ко всему низкому, пошлому и пагубному, "враждебным словом отрицанья" против всего гнусного "проповедует любовь" к добру и правде. Кто гладит по шерсти всех и всё, тот, кроме себя, не любит никого и ничего; кем довольны все, тот не делает ничего доброго, потому что добро невозможно без оскорбления зла. Кто никого не ненавидит, тому никто ничем не обязан. Гоголю многим обязаны те, которые нуждаются в защите; он стал во главе тех, которые отрицают злое и пошлое".35
Так раскрывает Чернышевский политические предпосылки своей огромной любви к Гоголю. В Гоголе он ценит поэта, ненавидящего "зло и пошлость", т. е. дореформенную русскую действительность, -- писателя, пробуждающего в своих читателях революционные чувства. "Мертвые души" Гоголя, по мнению Чернышевского, -- не гротеск, -- плод оригинальной творческой фантазии, -- не гениальная сатира на Россию, а высокохудожественное и совершенно правильное отображение подлинной дореформенной России. Если же есть в этом отображении недостатки, то разве в том отношении, что оно недостаточно бичует дореформенную Россию, которая в действительности была еще отвратительнее и ужаснее, чем гоголевская.
Конечно, Чернышевскому трудно было выражать подобные мысли по цензурным условиям, но внимательно вчитываясь в его статьи, можно эти мысли заметить. Так например, в третьей статье "Очерков", полемизируя с Шевыревым по вопросу об оценке "Мертвых душ", Чернышевский ставит ему, между прочим, такой вопрос: "Нам нужен прямой ответ: правда или вздорная фантазия "Мертвые души", пустая выдумка праздного воображения или картина действительного быта?" Вслед за этим Чернышевский с возмущением цитирует слова Шевырева о том, что общество, изображенное в "Мертвых душах", "не существует, не может существовать на самом деле", что при создании города N "фантазия поэта разыгралась вволю и почти отрешилась от существенной жизни".36
А в седьмой статье "Очерков гоголевского периода", которая печаталась уже при несколько изменившейся цензурной обстановке, Чернышевский прямо говорит о том, что сарказм Гоголя был скромен и ограничен по сравнению с действительностью. "Белинский -- читаем мы в этой статье, -- восхищался "Ревизором" и "Мертвыми душами". Подумаем хорошенько, мог ли бы восхищаться этими произведениями человек неумеренный в своих желаниях? Неужели в самом деле сарказм Гоголя не знает никаких границ? Напротив, стоит вспомнить хотя о Диккенсе, не говоря уже о французских писателях прошлого века, и мы должны будем признаться, что сарказм Гоголя очень скромен и ограничен".37
Но если сравнивать Гоголя с другими русскими писателями, приходится признать, что никто из них не мог сравниться с Гоголем по силе обличения, негодования и сарказма. За эту силу и беспощадность обличения Чернышевский безоговорочно прощает Гоголю все его поздние ошибки, не исключая и "Выбранных мест из переписки с друзьями", и в этом самое существенное различие между суждениями Чернышевского и Белинского о Гоголе.
Что Чернышевский был сильно озабочен восстановлением литературной репутации Гоголя, поколебленной Белинским, -- это ясно видно из его разбора второго тома "Мертвых душ", который дан в пространном примечании к первой статье. Неслучайно сосредоточивает Чернышевский всё свое внимание на разборе этого произведения, которое появилось в печати уже после смерти Белинского и Гоголя и которое дает возможность судить о направлении творчества Гоголя в последние годы его жизни. Весь разбор построен так, чтобы из него с неопровержимой ясностью вытекало, что художественный талант Гоголя не ослабел и направление его творчества не изменилось и в последние годы его жизни.
Основные мысли этого разбора сводятся к следующему: говорить о напечатанных главах "Мертвых душ" как о цельном, хотя бы и черновом эскизе, нет никакой возможности. Многие из сохранившихся страниц были, как видно, отброшены Гоголем и заменены другими страницами, впоследствии, может быть, также отброшенными. Ничего нет удивительного в том, что среди этих отрывков некоторые слабы по мысли и по выполнению: "таковы особенно отрывки, в которых изображаются идеалы самого автора, например, дивный воспитатель Тентетникова, многие страницы отрывка о Костанжогло, многие страницы отрывка о Муразове". Фальшивая идеализация рационального хозяйства Костанжогло имеет объективно реакционный смысл, так как Гоголь идеализирует здесь такие социальные явления, которые по существу отвратительны, не замечая в сфере действий Костанжогло тех язв, "которые так хорошо видел и добросовестно изобличал Гоголь в других сферах". Однако не следует забывать, что дошедшие до нас главы второго тома "Мертвых душ" -- только один из черновых вариантов. "Мы не имеем права утверждать, что стремление разлить отрадный колорит по сочинению пересилило бы.... художническую критику в авторе, который был и неумолимым к себе и проницательным критиком". Самый текст опубликованных глав дает основания предполагать обратное. В уцелевших отрывках очень много таких страниц, которые должны быть причислены к лучшему, что когда-либо давал нам Гоголь. Следует очень подробный и длинный перечень таких мест, заканчивающийся выводом: "в большей части отрывков, несмотря на их неотделанность, великий талант Гоголя является с прежнею своею силою, свежестью, с благородством направления, врожденным его высокой натуре".38
Если основной задачей "Очерков гоголевского периода" было востановление литературного авторитета Гоголя и Белинского, если эти "Очерки" при всем богатстве использованного фактического материала по замыслу своему представляли собой вполне злободневное и полемическое произведение, то из этого отнюдь не следует, что Чернышевский не интересовался творчеством Гоголя как определенной историко-литературной проблемой. Уже в "Очерках гоголевского периода" он ставил вопрос о значении Гоголя в истории руссской литературы. Не подлежит однако никакому сомнению, что в этих "Очерках" Чернышевский не высказал и десятой доли того, что он мог и хотел сказать о творчестве Гоголя и о Гоголе вообще. Сам Чернышевский не считал это произведение законченным. В начале первой статьи "Очерков" он писал, что русская литература в последние годы приобрела несколько новых талантов, которые успели уже дать несколько произведений, замечательных своими художественными достоинствами и своим живым содержанием. "И если в наших статьях, -- писал он, -- отразится хотя сколько-нибудь начало движения, выразившееся в этих произведениях, они будут не совершенно лишены предчувствия о более полном и глубоком развитии русской литературы".39 Как известно, в девяти статьях, входящих в состав "Очерков гоголевского периода", Чернышевский не успел дать характеристику литературного движения пятидесятых годов. Однако он не отказался от этого намерения, и последняя его статья, входящая в "Очерки гоголевского периода", заканчивается такими словами: "Если обстоятельства позволят нам исполнить во всем размере план, по которому начаты наши "Очерки", и первая часть которых -- обозрение критики -- нами кончена, то мы должны будем обозревать во второй части нашего труда деятельность русских поэтов и беллетристов, начиная с Гоголя до настоящего времени".40
Если бы этот замысел был осуществлен, Чернышевский вне всякого сомнения очень подробно остановился бы на истории творчества Гоголя и, вероятно, дал бы развернутую оценку произведений Гоголя как с точки зрения их социальной значимости, так и с точки зрения их художественных достоинств. Но на это у него просто не хватило времени: работа над "Очерками гоголевского периода" продолжалась до конца 1856 г. (последняя статья появилась в декабрьской книжке "Современника" за 1856 г.), а в конце следующего 1857 г. Чернышевский уже отошел от литературно-критической работы, сосредоточив свое внимание на внутренней политике и, главным образом, на крестьянском вопросе.