Он успел, однако, до этого напечатать ряд рецензий и заметок, касающихся творчества Гоголя и его биографии, а именно: в мартовском номере "Современника" за 1856 г. -- заметку о письмах Гоголя, печатавшихся в "Москвитянине"; в майской книжке "Современника" за тот же год -- пространную рецензию на книгу Кулиша "Записки о жизни Н. В. Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и знакомых и из его собственных писем"; наконец, в июльской книжке "Современника" за тот же год -- такую же пространную рецензию на V и VI тт. собрания сочинений Гоголя в издании Трушковского.
Все эти рецензии и заметки имели, однако, случайный характер; в историко-литературном отношении гораздо важнее большая статья Чернышевского "Сочинения и письма Гоголя, издание П. А. Кулиша", напечатанная в августовской книжке "Современника" за 1857 г.
В статье этой Чернышевский частично развивает те же тезисы, которые развивались в "Очерках гоголевского периода русской литературы" -- тезисы, целью которых является литературная реабилитация Гоголя.
Снова характеризует он Гоголя как писателя и как человека, повторяя и углубляя то, что было намечено еще в первом наброске рецензии на издание 1855 г., оставшемся ненапечатанным.
"Гоголь писал о тех явлениях, которые волновали его благородную натуру, -- говорит Чернышевский, -- и довольствовался тем, что разоблачает эти явления; откуда возникли эти явления, каково их отношение к общим принципам нашей жизни, никто ему не говорил, а самому ему еще рано было для таких отвлеченностей отрываться от непосредственного созерцания жизни... Но впечатление, производимое безобразными явлениями жизни на его высокую и сильную натуру, было так сильно, что произведения его оживлены были энергиею негодования, о которой не имели понятия люди, бывшие его учителями и друзьями".41
Мы видим, что Чернышевский пытается здесь разрешить противоречие между субъективным сознанием Гоголя и объективным значением его произведений указанием на своеобразие личности Гоголя: Гоголь -- писатель не способный к отвлеченному мышлению, сам не понимающий объективного значения своих произведений; однако "энергия негодования", которой проникнуты произведения Гоголя, выдвигает его на первое место из всех русских писателей и заставляет нас забыть и простить все его заблуждения и ошибки. Источники этой энергии Чернышевский видит в своеобразной и глубоко привлекательной личности Гоголя.
"Многосложен его характер, -- пишет Чернышевский, -- и до сих пор загадочны многие черты его. Но то очевидно с первого взгляда, что отличительными качествами его натуры была энергия, сила, страсть; это был один из тех энтузиастов от природы, которым нет середины: или дремать, или кипеть жизнью".42
Снова ставит Чернышевский вопрос о том, умерла ли в Гоголе способность к художественному творчеству и, в частности, к сатирическому изображению действительности в последние годы его жизни, и снова отвечает на этот вопрос отрицательно, указывая, что общее направление второго тома "Мертвых душ" таково же, как и направление первого тома.
"Кроме того, -- пишет Чернышевский, -- надо вспомнить, что когда явился первый том "Мертвых душ", Гоголь уже гораздо более года, быть может, года два был предан аскетическому направлению, -- это обнаруживается письмами, -- однакож оно не помешало ему познакомить свет с Чичиковым и его свитою".
По мнению Чернышевского, то обстоятельство, что в конце жизни Гоголя аскетизм подавил в нем все другие стремления, также не может играть решающей роли для характеристики последнего периода его творчества. "Аскетическое направление, -- пишет Чернышевский, -- имеет совершенно различный смысл, смотря по тому, из каких стремлений вытекает... Вы сказали: "аскетизм" и думаете, что этим уже всё решено. Одно слово само по себе ничего не значит". Аскетизм Гоголя, по мнению Чернышевского, нельзя смешивать с аскетизмом каких-нибудь иезуитов, у которых цель проповеди об аскетизме состоит в том, чтобы приучить несчастных и голодных к мысли, что они вечно должны быть голодны. Наоборот, его можно сравнить с аскетизмом Иоанна Златоуста, или Массильона, проповедь которых возникла из благородного негодования на развратную и пустую роскошь.43