Следующие затем выводы о закономерности всего идеологического пути Гоголя в рукописном тексте сформулированы гораздо яснее и откровеннее, чем в печатной редакции.

Так например, в печатном тексте статьи может быть угадана следующая мысль: если бы Гоголь мог своевременно войти в общение не с членами пушкинского кружка и московскими славянофилами, а, скажем, с Полевым или с Надеждиным, не говоря уже о кружке Белинского и Герцена, то его идеологическое развитие могло бы пойти иным путем. Чернышевский спрашивает: "Но каким же образом Гоголь, при своем гениальном уме, мог останавливаться на отдельных фактах, не возводя их к общему устройству жизни? Каким образом мог он удовлетвориться вздорными и поверхностными объяснениями, какие мимоходом удавалось ему слышать? Наконец, каким образом не сошелся он с людьми, серьезность взгляда которых, повидимому, более гармонировала с его собственною натурою?"

Отвечая на эти вопросы, Чернышевский напоминает, что Гоголь во время своей молодости "около 1827--1834 годов" -- не мог "знать таких людей". "В Москве был, правда, Полевой; но Полевой тогда находился в разладе с Пушкиным, и надобно по всему заключать, что в кругу Пушкина считался он человеком очень дурным и по своим личным качествам и по образу мыслей...; правда, был тогда в Москве Надеждин, но Надеждин выступил злым критиком Пушкина и долго внушал негодование всему пушкинскому кружку". Чернышевский устанавливает, что только "через много лет, -- в те годы, когда уже готов был первый том "Мертвых душ" (1840--1841), сделались известны массе публики.... люди другого направления" (т. е. Белинский и его кружок), но в то время Гоголь был уже окружен "ореолом собственного величия" и ему уже поздно было учиться у людей, которые были гораздо моложе его.48

Мы видим, что хотя Чернышевский очень искусно обходит здесь цензурные затруднения, не называя ни одного имени, но всё же его мысль до конца не выражена. Почему же всё-таки общение с Полевым и Надеждиным могло бы быть более полезно для Гоголя, чем общение с членами пушкинского кружка? Какой вообще смысл имеет это противопоставление членов пушкинского кружка Полевому и Надеждину?

Ответ на эти вопросы находится только в рукописной редакции, где после приведенного выше абзаца следует такой текст:

"Все люди, бывшие близкими к Гоголю, были исполнены враждою к критике молодого поколения и с презрительной враждою говорили о ней.

"Надобно заметить еще одну черту, отличавшую кружок, в котором прошла литературная молодость Гоголя. Он был очень исключителен, более нежели какой-нибудь другой кружок; со смерти Пушкина он не принял в себя ни одного из новых талантов, сам Лермонтов хотя по своему общественному положению и занимал почетное место в большом свете, не был удостоен особенной благосклонности от этого кружка. Тем менее мог думать Гоголь о литературном сближении с людьми, вовсе не отличавшимися блестящим происхождением. "Но сам он вовсе не был знатен родом". Так, но принятие в кружок было своего рода отличием для удостоенных этой почести -- более важным, нежели все прежние титулы".

Совершенно ясно, что противопоставления Чернышевского имеют характер классовый, что они целиком построены на классовом принципе. Чернышевский вовсе не был безусловным поклонником, тем более единомышленником таких людей, как Полевой или Надеждин. Само собой разумеется, что когда Чернышевский говорит о том, что влияние Полевого на Гоголя могло бы быть благотворно, он имеет в виду деятельность Полевого до 1834 г., т. е. в годы издания "Московского Телеграфа". Влияние Полевого на Гоголя Чернышевский должен был считать благотворным по самому характеру журнала Полевого, журнала, для своего времени, общественно и литературно прогрессивного, который свергал установившиеся в дворянской литературе авторитеты, боролся за пересмотр устаревших и реакционных представлений о ходе русской истории, знакомил в своем журнале русскую публику с новейшими достижениями западноевропейской науки и т. д. Надеждин должен был импонировать Чернышевскому, во-первых, тем, что в качестве критика требовал от литературных произведений серьезного содержания, во-вторых, тем, что он, по мнению Чернышевского, оказал очень сильное воздействие на Белинского.

Противопоставляя Полевому и Надеждину членов пушкинского кружка и московских славянофилов, Чернышевский не ограничивается тем, что обвиняет их в аполитичном эстетизме или в реакционности. Он указывает на классовую исключительность этого кружка и с полным основанием придает этой классовой исключительности большое значение. Он не только объясняет, почему Гоголь пришел в конце концов к "Выбранным местам из переписки с друзьями", но с обычной для него ясностью и простотой показывает, что Гоголь, начавший свою литературную деятельность в момент наиболее мрачной политической реакции и идейного безвременья, не получивший в ранней юности солидного образования и способности разбираться в социальных и политических проблемах, а впоследствии оказавшийся в среде отчасти аполитичной, отчасти явно реакционной, -- не мог кончить иначе.

Каким же образом выработался всё-таки из Гоголя писатель, произведения которого обладают содержанием огромной социальной ценности? Чернышевский ставит и этот вопрос, и его рассуждения на этот счет очень значительны. По мнению Чернышевского, хотя историческая обстановка и общественно-литературная среда, в которой жил Гоголь, отнюдь не благоприятствовали развитию его политического мышления, но всё же Гоголь в очень большой степени обладал способностью глубоко переживать и живо откликаться на те частные отрицательные явления, которые он наблюдал в течение всей своей жизни и которые вызывали его негодование. Больше того, Гоголь обладал инстинктивным стремлением к выработке твердого социально-политического миросозерцания, и трагедия его жизни заключалась в том, что судьба не предоставила ему никаких средств, никаких путей для этого.