Всячески приспособляясь к цензурным требованиям, Чернышевский пытается выразить ту мысль, что самый мистицизм Гоголя и его религиозность естественно вытекали из неудовлетворенной потребности как-нибудь осмыслить окружавшую его действительность, дать какой-либо исход своим социальным переживаниям. С точки зрения Чернышевского Гоголь стал усиленно читать религиозную литературу и перестроил в конце концов всю свою жизнь в соответствии с религиозными требованиями именно потому, что никто не указал ему своевременно на те философские, исторические или политико-экономические книги, которые могли бы помочь ему в его стремлении к выработке миросозерцания. "Общество оставило его под влиянием уроков и рекомендаций, какие слышал он в детстве, -- говорит Чернышевский, -- потому что это общество никогда не занималось теми высокими нравственными вопросами, о которых слышал некогда ребенок от своей матери.... он не знал, к каким книгам обратиться ему кроме тех, какие некогда советовали ему читать в родительском доме... ясно видишь, когда читаешь "Авторскую исповедь", что Гоголю не приходит и в голову мысль о возможности такого возражения: "Ты читал не те книги, какие нужно было тебе читать"".49
Выяснению неизбежности трагического исхода для творчества и самой жизни Гоголя и вместе с тем -- окончательной реабилитации Гоголя посвящен конец статьи Чернышевского. "Человек "разумной середины" -- говорит Чернышевский на одной из последних страниц статьи, -- может держаться каких угодно теорий, и всё-таки проживет свой век мирно и счастливо. Но Гоголь был не таков. С ним нельзя было шутить идеями. Воспитание и общество, случай и друзья поставили его на путь, по которому безопасно шли эти друзья, -- что он наделал с собою, став на этот путь, каждый из нас знает".50
Статья 1857 г. "Сочинения Н. В. Гоголя, изд. Кулиша" была последней статьей Чернышевского с установкой на литературную реабилитацию Гоголя и на сочувственную оценку его творчества. Концепция русского литературного процесса, выработавшаяся у Чернышевского в начале пятидесятых годов, в это время уже переставала удовлетворять его. Русская литература не пошла по тому пути, по которому она должна была пойти с точки зрения Чернышевского. В связи с обострением классовой и политической борьбы, часть писателей, на которых возлагал надежду Чернышевский, -- в том числе Тургенев и Григорович, -- заняла классово-ограниченные позиции воинствующего эстетизма, а другие (например Писемский) перешли даже в лагерь реакции. Наоборот, с середины пятидесятых годов в литературе выдвигаются новые течения, возникает так называемая "обличительная литература", укрепляется литературный авторитет Салтыкова-Щедрина, затем начинают появляться произведения таких писателей, как Николай Успенский, Помяловский, Решетников и др. -- радикально и революционно настроенных разночинцев, творчество которых сравнительно мало было связано с традициями дворянской литературы. Как мы уже указывали, стремление Чернышевского восстановить и укрепить литературный авторитет Гоголя в значительной степени было связано с его заботами о современной ему литературе. Неудивительно, что впоследствии происходит обратное: под влиянием расслоения в современной Чернышевскому писательской среде, под влиянием всё более и более обостряющейся классовой борьбы в литературе, начинает изменяться и отношение Чернышевского к Гоголю.
Уже в статье 1857 г., рассмотренной нами выше, можно найти признаки какого-то нового восприятия Гоголя, какого-то нового к нему отношения. Чернышевский говорит в одном месте этой статьи, что когда Гоголь писал комедию "Ревизор", ему не приходило в голову понятие "бесправность", или мысль о том, существуют ли в других странах явления, подобные тем, которые он изображает. За этим следует такое сравнение Гоголя с Щедриным: "Теперь, например, Щедрин вовсе не так инстинктивно смотрит на взяточничество -- прочтите его рассказы "Неумелые" и "Озорники", и вы убедитесь, что он очень хорошо понимает, откуда возникает взяточничество, какими фактами оно поддерживается, какими фактами могло бы быть истреблено. У Гоголя вы не найдете ничего подобного мыслям, проникающим эти рассказы. Он видит только частный факт, справедливо негодует на него, и тем кончается дело".51
Мы видим, что стоило появиться в печати "Губернским очеркам" Щедрина и Чернышевский уже начинает обращать внимание на ту особенность творчества Гоголя, которая не совпадает с одним из основных требований его эстетики -- на неспособность Гоголя давать объяснение изображаемой им действительности. Приблизительно в то же время, но несколько раньше, -- в статье "Шиллер в переводе русских поэтов" (Современник, 1857, январь) Чернышевский поставил вопрос о сравнительной оценке творчества Гоголя и творчества передовых западноевропейских писателей и так разрешил этот вопрос: "Как ни высоко ценим мы значение Гоголя, но мы колеблемся, можно ли сказать положительным образом, чтобы иностранные писатели имели на развитие литературной мысли в русском обществе менее влияния, нежели творец "Ревизора" и "Мертвых душ"... Содержание чужих гениальных писателей, -- что делать, надобно сознаться, -- шире; художественная форма их произведений, и в этом надобно сознаться -- совершеннее; они стоят дальше от нас, но фигуры их колоссальнее; мы не с такою кровною любовью подчиняемся их мысли, -- но если на стороне Гоголя наше субъективное сочувствие, то на стороне их превосходство объективного величия и совершенства..."52
Прошло еще несколько лет; наступил момент исторического перелома. После 19 февраля 1861 г. стало ясно, что судьбы крестьянской революции, идеологом которой был Чернышевский, поставлены на карту. Прямо встал вопрос -- удовлетворится ли крестьянство царской реформой; если да, то на долгие годы будет сохранена дворянская монархия, будут закреплены пережитки крепостничества в экономике и жестокая эксплоатация трудящихся. Если нет, -- удастся организовать народное восстание, которое выльется в крестьянскую социалистическую революцию. В это время Чернышевский пишет известную свою прокламацию "К барским крестьянам"; полемическая деятельность Чернышевского в это время достигает наибольшего напряжения, и он разочаровывается в дворянской литературе.
Мы указывали уже на статью "Не начало ли перемены", в которой Чернышевский выразил свое разочарование в творчестве таких писателей, как Тургенев и Григорович. Установка на крестьянскую революцию была, конечно, несовместима с барским гуманизмом по отношению к народу, и именно эту мысль выражает Чернышевский в названной статье. Для нас в данном случае важно то, что он говорит в этой статье о Гоголе.
Как мы уже указывали, повести Тургенева и Григоровича из народного быта Чернышевский в этой статье выводит из "Шинели" Гоголя. При этом самая "Шинель" Гоголя в этой статье разбирается довольно подробно и с довольно своеобразной точки зрения: в результате разбора Чернышевского произведение Гоголя получает совершенно не тот смысл, какой приписывала ему в свое время передовая русская критика с Белинским во главе.
"Упоминает ли Гоголь о каких-нибудь недостатках Акакия Акакиевича?" -- спрашивает Чернышевский. -- "Нет, Акакий Акакиевич безусловно прав и хорош; вся беда его приписывается бесчувствию, пошлости, грубости людей, от которых зависит его судьба.... Акакий Акакиевич страдает и погибает от человеческого жестокосердия... подлецом почел бы себя Гоголь, если бы рассказал нам о нем другим тоном".
В действительности же, по мнению Чернышевского, Акакий Акакиевич погиб вовсе не от человеческого жестокосердия, а от других причин. "Разве было можно кому-нибудь в самом деле улучшить жизнь Акакия Акакиевича?... Скажите же пожалуйста, в ком заключалась причина бедствий и унижений Акакия Акакиевича? В нем самом, только в нем самом.... Акакий Акакиевич имел множество недостатков, при которых так и следовало ему жить и умереть, как он жил и умер. Он был круглый невежда и совершенный идиот, ни к чему неспособный. Это видно из рассказа о нем, хотя рассказ написан не с тою целью..."53