Еще более резко высказывался по этому вопросу С. А. Венгеров. В известной статье "Великое сердце" Венгеров заявляет, что целью статей Чернышевского было восстановить в памяти читателей деятельность Белинского. "Но имя Белинского было под запретом. Пришлось и в заглавии статей это имя опустить. Придравшись к сочинениям Гоголя, Чернышевский назвал свои статьи "Очерками гоголевского периода", создав таким образом неправильный термин для обозначения эпохи".
Подобные суждения можно найти и в работах современных литературоведов. Так В. В. Буш, цитируя Скабичевского и Венгерова, целиком к ним присоединяется и уже от себя прибавляет: "... надо считать, что именно Белинский, а не Гоголь прежде всего и больше всего интересовал Чернышевского. Белинский в центре внимания "Очерков" в том виде, как мы их знаем, Гоголю отведено едва ли 30 страниц... Таким образом, мнения Скабичевского и Венгерова надо считать правильными. Заглавие статей Чернышевского не соответствует их реальному содержанию, не соответствует и первоначальному замыслу".18
Всё это однако совершенно неверно. В. В. Буш не учел той исторической обстановки, в которой создавались "Очерки Гоголевского периода русской литературы", и которую мы попытались очертить в начале статьи. "Очерки гоголевского периода" являются в представлении Буша спокойно написанным академическим исследованием по истории русской критики, серией научных статей, лишенной всякой злободневности. Он пишет: "Н. Г. Чернышевский не был присяжным литературным критиком... Когда мы... присматриваемся к его литературно-критическим работам, то видим, что они в большинстве случаев не являются откликами на злободневные текущие литературные явления... Почти все наиболее ценные литературно-критические статьи Чернышевского имеют целью истолкование литературных явлений, уже отошедших в прошлое, хотя бы недалекое. Вот почему они имеют не боевой литературно-критический, а историко-литературный характер... Это в первую очередь относится к "Очеркам гоголевского периода русской литературы"".19
Здесь совершенно неправильно, недиалектически противопоставлены "научность", "историко-литературный характер", "обилие фактических указаний", с одной стороны, и "злободневность", "способность откликаться на текущие литературные события", -- с другой. Буш не учел того обстоятельства, что историческая обстановка начала пятидесятых годов вынуждала Чернышевского одновременно заняться восстановлением литературного авторитета и Белинского и Гоголя -- двух писателей, которых он совершенно сознательно выдвигал на первый план всякий раз, когда говорил о прошлом русской литературы. Гоголь и Белинский были для Чернышевского равноценными явлениями в разных областях, но он не мог не заметить, что в результате создавшейся внутриполитической обстановки авторитет обоих -- и того и другого -- в текущей журнальной критике сильно поколеблен. Указание на то, что имя Белинского было под запретом до самой смерти Николая I, совершенно правильно, но с Гоголем дело обстояло, может быть, еще хуже: о нем тоже было нелегко говорить (достаточно вспомнить историю некролога, написанного Тургеневым) и в то же время литературная репутация Гоголя подверглась жестоким ударам и справа и слева; и без того подорванная после выхода в свет "Выбранных мест из переписки с друзьями", она окончательно снижалась в результате тонко рассчитанных ударов враждебного гоголевскому направлению лагеря.
Чернышевский превосходно всё это сознавал. В рукописи неопубликованной рецензии 1855 г., упоминавшейся нами выше, он говорит: "... вскоре после выхода "Выбранных мест из переписки с друзьями" в русской критике воцарились мелочность и вялость, продолжающие господствовать и до сих пор. Тут уже нечего было ожидать широкой и проникающей в массу оценки Гоголя, т. е. целой литературной эпохи, можно сказать, целой исторической эпохи в развитии русского самосознания, но и более сподручные явления не были оценены надлежащим образом -- не только о Гоголе не была в силах сказать ничего утешительного критика последних лет; -- что дельного и нужного успела сказать она о Писемском, о Фете и Щербине или Полонском? Потому последним памятным для публики приговором о Гоголе остались суждения, вызванные его "Перепиской с друзьями". Они не могли производить впечатления, выгодного для литературного значения Гоголя. Убеждение в его величии во многих его почитателях было ослаблено этими последними впечатлениями и во всех почти остается, как было десять лет тому назад, робким, нерешительным, не имеющим веры в собственную основательность инстиктивным сочувствием, всё еще ожидающим себе доказательств и внушения несомненности от критики".
Всё это писалось, как мы уже указывали выше, в середине 1855 г., незадолго до начала работы над "Очерками гоголевского периода". Чернышевский, стало быть, очень остро чувствовал в это время необходимость восстановления литературного авторитета Гоголя.
Кроме того, для правильного истолкования замысла "Очерков гоголевского периода русской литературы", необходима принять в расчет их полемическую направленность.
Удары Чернышевского были направлены не только против тех литераторов, которым дал уже в свое время отпор Белинский, -- против Полевого, Сенковского, Шевырева и т. д. Борьба с этими критиками в середине пятидесятых годов была уже до известной степени анахронизмом (хотя и не вполне, как увидим из дальнейшего изложения), и с первого взгляда действительно может показаться, что "Очерки гоголевского периода русской литературы" -- академическая, историко-литературная работа, лишенная всякой злободневности. Однако такое предположение было бы весьма далеко от истины. "Очерки гоголевского периода русской литературы" были направлены в первую очередь против той критики, которую Чернышевский в рассмотренной выше черновой рецензии назвал мелочною и вялою. Чернышевский, правда, не называет нигде ничьих имен, но текст самой последней статьи "Очерков гоголевского периода" явно указывает кого имел в виду Чернышевский своими статьями. Чернышевский ставит здесь вопрос о социально-политическом смысле той теории чистого искусства, которую проповедывали в это время Дружинин и Анненков, и разрешает этот вопрос следующим образом: "... приверженцы так называемого чистого искусства сами не замечают истинного смысла своих желаний, или хотят вводить других в заблуждение.... Не останавливаясь на общей фразе, которою заведомо или без ведома для самих себя прикрывают они свои истинные желания, надобно ближе всмотреться в факты, свидетельствующие о их стремлениях, надобно посмотреть, в каком духе сами они пишут и в каком духе написаны произведения, одобряемые ими, и мы увидим, что они заботятся вовсе не о чистом искусстве, независимом от жизни, а напротив, хотят подчинить литературу исключительно служению одной тенденции, имеющей чисто житейское значение".20
Яснее высказаться при догдашних цензурных условиях Чернышевский не мог. Правда, он и здесь не называет никаких имен и как будто ни на кого не намекает. Однако весьма выразительно его подстрочное примечание: "Само собою разумеется, мы здесь говорим только о том, какой смысл имеет теория чистого искусства в наше время. Здесь нас занимает настоящее, а не давно минувшее.21
Сдержанность Чернышевского по отношению, например к Дружинину имела серьезные основания. Чернышевский в это время еще недостаточно укрепился в "Современнике" и, конечно, вынужден был считаться с позицией Некрасова, которую В. И. Ленин в одной из своих работ характеризует следующим образом: "Некрасов колебался, будучи лично слабым, между Чернышевским и либералами, но все симпатии его были на стороне Чернышевского. Некрасов по той же личной слабости грешил нотками либерального угодничества, но сам же горько оплакивал свои "грехи" и публично каялся в них".22