И вот как говорит Чернышевский в этой части своей статьи о значении Белинского и Гоголя в истории русской литературы.
"... Дело известное, что у истории никогда не бывает недостатка в человеке, которого требуют обстоятельства. Потому и нашелся тогда (т. е. в эпоху 30-х и 40-х гг. Г. Б. ) человек, который был нужен для русской критики. Человека этого -- будем называть его автором статей о Пушкине, -- нельзя не признать гениальным. ... Гениальных людей на свете до сих пор известно очень немного. В людях с самыми блестящими, повидимому, качествами оказываются, большею частью, признаки некоторой ограниченности не в том, так в другом отношении. Исключений мало, и например в новой русской литературе их не более двух: кроме указанного нами человека Гоголь и только ".
Вслед за этим около двух страниц отводится определению понятия "гениальность". "Гениальностью" Чернышевский считает способность "так ясно и просто разрешать трудные вопросы, что для вас становится ясно и просто всё, и вы удивляетесь не тому, что гениальный человек разрешил вопрос, а тому, что вы сами не разрешили этот вопрос без всякого труда". Гениальность -- это простота и ясность, и такое именно впечатление производит "критика гоголевского периода", как выражается Чернышевский, т. е., другими словами, критика Белинского.
И вслед за этим снова подчеркивается мысль об одинаково высоком значении деятельности Гоголя и Белинского в истории русской литературы. "По своему значению для развития русского общества деятельность человека, который был органом этой критики, занимает в истории нашей литературы столь же важное место, как произведения самого Гоголя".
Следует характеристика литературного таланта Белинского: "автор статей о Пушкине", как его всюду называет Чернышевский, "обладал редким красноречием: написанные наскоро, непересмотренные, неисправленные его статьи по универсальности изложения все бесспорно принадлежат к лучшему, что только до сих пор есть в нашей прозе". Чернышевский сравнивает Белинского с Лессингом, Руссо и Демосфеном, напоминает об идеальном благородстве его характера и затем начинает пространно развивать мысль, с которой, конечно, согласится всякий современный литературовед-марксист: Белинский ограничился литературно-критической деятельностью лишь под давлением обстоятельств, по натуре это был трибун, политический боец и революционер. Мысль эта выражена Чернышевским так: "мы не знаем, назначала ли его природа исключительно к критической деятельности: гениальной натуре доступны бывают многие поприща, она действует на том, которое в данных обстоятельствах находит самым широким и плодотворным. Нам кажется, что в Англии этот человек был бы парламентским оратором, в Германии того времени философом, во Франции -- публицистом, в России он сделался автором статей о Пушкине. Замечательный критик не родится, а делается критиком вследствие особенных условий, представляемых ему сосредоточением жизненных интересов его страны на литературных вопросах ".17
Вместе с тем Чернышевский отмечает тонкий литературный вкус Белинского, и особое доверие, какое его критика внушала и читателям и писателям. Жизнь и силу его суждениям давала "страстная любовь ко всему живому и благому, без которой все остальные достоинства были бы бесплодны". Чернышевский ставит вслед за этим вопрос, имел ли Белинский "столько знаний, сколько требовало высокое место в литературе, усвоенное ему природными дарованиями", и не колеблясь, решает этот вопрос в положительном смысле. "Чем он занимался, о чем он говорил, что ему нужно было знать, то знал он очень хорошо, как очень немногие у нас... Люди, которые сомневаются в том, достаточно ли были известны Белинскому иностранные литературы и философия Гегеля, обнаруживают только своеобразное незнание в этих предметах, а еще забавнее сомнение относительно русской литературы, которой "никто не знал так хорошо, как он".
Вообще Белинский сам дал себе образование, -- "потому натурально, что он дал себе и такое образование, какое было ему нужно".
Но для писателя, имеющего влияние на общество, важно не только иметь прочное образование, еще важнее для него иметь "твердую и стройную систему воззрений". "Автор статей о Пушкине был так счастлив, что не только развил в себе стройный и твердый образ воззрений..., но и распространил его в публике", говорит Чернышевский и вслед за этим снова возвращается к вопросу об исключительно высоком значении Гоголя и Белинского для русского общества и русской литературы. "Только Гоголь, как мы сказали, -- снова повторяет он, -- равняется своим значением для общества и литературы автору статей о Пушкине".
Благодаря всем этим высказываниям можно отчасти понять, как возник в сознании Чернышевского самый замысел "Очерков гоголевского периода русской литературы", можно понять особенности построения самых статей, входящих в состав этих "Очерков".
Этих особенностей не понимала старая либерально-народническая критика и история литературы. Так еще Скабичевский в "Истории новейшей русской литературы" писал: "Чернышевский даже не решился назвать свое произведение прямым именем в роде "философского движения идей в сороковых годах" или "о значении Белинского и его века", а назвал этот век веком Гоголя и придал своему обозрению такой вид, как будто оно не имело в виду ничего более, как показать эстетическое значение литературной школы Гоголя и отношение к этой школе различных критиков. Довольно сказать, что в обозрении, имевшем специальную своею целью показать публике значение Белинского и познакомить публику с его идеями, автор долго не мог решиться назвать по имени то историческое лицо, с которым он взялся познакомить публику".