Однако в дальнейшем Зайцев оговаривается: "Разумеется, речь идет о служителях чистой поэзии, гнушающейся служить какому-нибудь практическому делу".
Эта оговорка, хотя и сделанная мимоходом, очень существенна. Смысл ее уяснится нам, если мы примем в расчет пространную рецензию Зайцева на стихотворения Некрасова. Рецензия эта представляет собой хвалебную, почти восторженную оценку всей литературной деятельности Некрасова. Некрасов, по словам Зайцева, имеет полное право на название мыслителя. Это -- мыслитель глубокий и честный; в основе его произведений лежит высокая гуманность. Некрасов -- народный поэт, потому что герой его песен -- русский крестьянин, но Некрасов не "поет" о крестьянстве, а думает о нем, о его бедах и горе "и мысли свои, глубокие и светлые, передает в прекрасных и свободных стихах, в которые без натяжек укладывается народная речь и которые чужды поэтических метафор и аллегорий". Кроме народа, героями произведений Некрасова являются "те труженики и страдальцы, которые работали мыслию или делом и хотя не непосредственно, но принесли свою лепту". В этом отношении стихотворения Некрасова не имеют себе равных во всей русской литературе. Идеал Некрасова построен на идеях любви и благосостояния и выражен в самой осуществимой форме. В доказательство этой мысли Зайцев цитирует предсмертные грезы Дарьи в поэме "Мороз красный нос". "Кто не поймет этого, -- пишет Зайцев об этой поэме, -- кто пройдет мимо этой картины равнодушно или с банальными похвалами, тот пошлый филистер, не видящий ничего дальше своего носа или носов своего кружка". Насколько высок идеал Некрасова, настолько силен и его протест против страданий народных масс, против безысходности их горя и ужаса их судьбы. Все, что есть лучшего в России, чтит Некрасова и верит ему.
Статья Зайцева о Некрасове, одна из Лучших его критических статей, показывает, что отрицательное отношение Зайцева к поэзии вообще, в частности к лирической поэзии, имеет резко классовый, всецело полемический характер. Когда Зайцев говорит о том, что поэты собственно всегда заняты сами собою, "возвышенностью своего призвания, идеальностью своих чувств и парением своей лиры", когда он упрекает лирических поэтов в том, ЧТО они в сущности совершенно равнодушны к тем возвышенным предметам, которые воспеваются ими, то все эти грозные филиппики направлены отчасти против представителей дворянской поэзии, отчасти против той эстетической, реакционной критики, с которою Зайцев считал своим долгом вести самую ожесточенную борьбу. Недаром упоминавшаяся выше рецензия на стихотворения Некрасова начинается с саркастических выпадов против этой критики. "В то время как вся русская молодежь читала, читает и знает наизусть стихи Некрасова,-- пишет Зайцев в начале этой рецензии, -- литературная критика последних лет большинством голосов отказывала ему не только в тех достоинствах, какие признавались за ним публикою, но и в десятой доле тех, которые та же критика находила в изобилии у поэта Фета, Тютчева и Майкова". Зайцев упрекает эстетическую критику в отсутствии беспристрастия и говорит: "В отношении г. Некрасова критика поступила так, что всякому человеку, не принадлежавшему к врагам "Современника", приятно вспомнить ее проделки, покрывшие ее стыдом и срамом. Приятно указать всем этим Дудышкиным и проч. на их былые подвиги и в то же время напомнить, как бессильны остались их натянутые нападки перед мнением всей нашей читающей публики, перед общим голосом всей молодежи".
Особенностями этой позиции, занятой Зайцевым в борьбе с эстетической критикой реакционных и либеральных журналов, может быть, и объясняются до некоторой степени его резкие и проникнутые крайней нетерпимостью оценки творчества Пушкина, Лермонтова, Фета, Каролины Павловой и других представителей дворянской поэзии. В упоминавшейся выше рецензии на книгу Юлиана Шмидта Зайцев говорит: "Если б стихи их (т. е. поэтов. -- Г. Б.) стали принимать в положительном смысле, то оказалось бы, что они каждый день говорят против сказанного накануне". Этими словами Зайцев характеризует в сущности свой собственный критический метод, примененный им в разборах произведений Фета, Каролины Павловой, Лермонтова и отчасти Пушкина. Во всех этих работах Зайцев только и делает, что принимает стихи разбираемых поэтов "в положительном смысле", т. е. все поэтические условности, неизбежные в лирической поэзии, -- все тропы и фигуры, гиперболы, метафоры, олицетворения и т. д. -- истолковывает совершенно буквально и таким образом доводит их до абсурда. Средства поэтической выразительности он воспринимает как величайшую бессмыслицу; ему кажется, что стихи превозносимого им Некрасова, как он выражается, "чужды поэтических метафор и аллегорий". Наоборот, разбирая стихотворения Фета и Каролины Павловой, Зайцев иронизирует над эпиграфами, над заглавиями, над отдельными поэтическими образами и все время старается доказать, что стихи этих поэтов совершенно бессодержательны и не заключают в себе никаких мыслей. Лермонтова он обвиняет в непоследовательности идей и образов и утверждает, что в "Демоне", "Герое нашего времени" и "Маскараде" множество нелепостей и что произведения эти обнаруживают невероятную мелочность содержания. В лирике Лермонтова он не находит ничего, кроме мелких, альбомных стишков и "рабских подражаний Пушкину". Поэмы Лермонтова или такого сорта, что не годятся даже "для чтения юнкеров", или "описывают черкесские .и кабардинские страсти" и потому "довольно скучны". Вследствие недостатка умственного развития Лермонтов в своих стихах воспевал проявление грубой физической силы. "И мог ли он быть другим, -- говорит в заключение Зайцев, -- чем были все, при той обстановке, которая его окружала, при тех условиях, в которых он рос и жил?".
Таков общий характер воинствующей антидворянской критики Зайцева; для того же, чтобы определить историческое значение этой критики и установить ее социальные предпосылки, необходимо рассмотреть ее в связи с общим направлением "Русского Слова" и особенно в связи с литературно-критической деятельностью Писарева.
IX
Зайцева обычно считают последователем или даже эпигоном Писарева, а в лучшем случае -- соратником и единомышленником Писарева, особенно в области эстетических оценок. Так, например, в статье В. Я. Кирпотина о Зайцеве читаем: "В своем походе на искусство Зайцев повторяет {Разрядка моя.-- Г. Б. } аргументацию Писарева... в резких суждениях Зайцева не заключалось ничего большего, чем в мнениях Писарева по вопросам искусства".
Любопытно, однако, что современники Зайцева и Писарева высказывали совершенно противоположные мнения: они находили, что в области эстетических высказываний Зайцев влиял на Писарева, а не наоборот. Так, в No 37 "Искры" за 1865 г. в анонимной статье "Мыслящий реалист", направленной против Писарева, говорится, что в ранних статьях Писарева есть много мест, сопоставление которых с последующими высказываниями этого критика покажет читателю " ряд волшебных и з менений, которым мыслящий реалист подвергся под влиянием такого учителя и руководителя, каков г. Благосветлов, и такого почтенного друга, каков г. Зайцев". Еще любопытнее следующее обстоятельство: сам Писарев однажды намекнул, что его антиэстетические воззрения менее прочны и менее прямолинейны, чем аналогичные воззрения Зайцева.
В статье Писарева "Реалисты" ("Нерешенный вопрос") читаем: "Если бы Добролюбов поговорил долго и наедине с Белинским, он непременно убедил бы Белинского, что тот хотя и хороший человек, но эстетик и следственно отсталой, и Белинский согласился бы с Добролюбовым; если бы мне довелось поговорить также долго и также наедине с Добролюбовым, я также доказал бы ему, что хоть он и реалист, но не новейший, и Добролюбов согласился бы со мной; если бы, наконец, со мною самим побеседовал бы таким же образом г. Зайцев, пожалуй, оказалось бы, что и я не совсем еще совлекся эстетической одежды "ветхого человека", так как, кроме "Отцов и детей", признаю еще Шекспира" {Разрядка моя. -- Г. Б. }.
Это высказывание имеет очень большое значение. В самом деле, достаточно сопоставить суждения Зайцева и Писарева о важнейших явлениях и виднейших представителях западно-европейской и русской литературы, чтобы увидеть, что в тех случаях, когда мы имеем принципиально различные суждения Писарева и Зайцева об одном и том же писателе или об одном и том же произведении, оценка Писарева всегда оказывается более благожелательной, оценка же Зайцева бывает проникнута духом крайней нетерпимости. Так, например, в упоминавшейся выше рецензии на собрание сочинений Эсхила Зайцев говорит, что пьесы Мольера ничему никого не научили, так как и без Мольера всегда было известно, что скупость и лицемерие -- пороки. И вообще драматическая литература так же, как и театральное искусство, совершенно бесполезна для общества: "лучшие театральные пьесы -- пьесы Мольера, Шекспира, Шиллера и др. -- все также не приносят никакой пользы".