-- Это онъ! вскричала обманутая женщина съ нервическою дрожью.
Баронъ взялъ обѣ руки ея и нѣсколько минутъ продержалъ ихъ въ своихъ рукахъ.
-- Минута испытанія наступила, сказалъ онъ съ искреннимъ сочувствіемъ:-- не старайтесь преодолѣвать своей горести; дайте ей волю, пока мы одни. Черезъ нѣсколько минутъ вы будете окружены посторонними лицами: вы должны тогда наблюдать за каждымъ своимъ движеніемъ и закрыть лицо непроницаемою маскою. Теперь вы еще свободны и можете страдать. Плачьте же, дитя мое, не скрывайте отъ меня своихъ слезъ: правда, я давно раззнакомился съ горестями сердца, но все-таки зналъ и не разучился уважать ихъ.
Пока г. де-Водре говорилъ съ задумчивостью, внушаемою самымъ твердымъ характерамъ приближеніемъ старости и подобною блѣдному солнечному лучу на осеннемъ ландшафтѣ, лицо г-жи Гранперренъ постепенно переходило отъ самаго мрачнаго унынія къ выраженію гордости.
-- Плакать! вскричала она съ сердцемъ: -- еще и вѣчно плакать! И вы мнѣ это совѣтуете!.. О, я знаю, въ глазахъ женщины много слезъ; но вѣдь наступаетъ же минута, когда онѣ высыхаютъ и мнѣ кажется, что -- благодаря Бога, -- эта минута для меня наступила. Много дорогъ ведутъ къ горести; отъ нея же идетъ только одна... все равно -- была бы и эта дорога!.. Она есть, я въ томъ убѣждена, ибо уже вижу ее передъ собою: эта дорога -- презрѣніе...
-- Презрѣніе?
-- Или, лучше сказать, отвращеніе. Кромѣ васъ, мой старый другъ, сердце котораго столько же благородно, сколько великодушно, все окружающее меня такъ мелочно, такъ низко, такъ презрѣнно, что, вмѣсто безразсуднаго негодованія или безумнаго отчаянія, сердце мое исполнится холоднымъ презрѣніемъ ко въѣмъ низостямъ...
-- Но какая причина...
-- Слышите ли вы звонъ?
-- Слышу.