-- А вы, виконтъ, вѣроятно тоже присоединитесь къ мнѣнію г-жи маркизы? спросила г-жа Бонвало насмѣшливо, потому-что сохранила досаду на стараго шатожиронскаго судью со вчерашняго дня.
Ланжеракъ, воротившійся въ замокъ въ то только время, когда садились уже за столъ, былъ разсѣянъ и озабоченъ; онъ не отвѣчалъ на вопросъ вдовы, потому-что, вѣроятно, и не разслышалъ его.
-- Ланжеракъ! г-жа де-Бонвало говоритъ съ тобою, сказалъ ему Ираклій.
-- Извините, сударыня, сказалъ виконтъ, поднявъ глаза, которые съ самаго начала завтрака не спускалъ съ своей тарелки: -- я не разслышалъ, что вы изволили сказать.
-- Въ-самомъ-дѣлѣ, вы что-то очень-задумчивы, возразила вдова съ дурно-скрываемой досадой.
Съ женщинами задумчивость можетъ быть полезна или вредна, смотря потому, какъ онъ объясняютъ ее себѣ. Вспомнивъ о принятой на себя роли вздыхателя, Ланжеракъ выразительнымъ взглядомъ придалъ своей задумчивости самое нѣжное, слѣдовательно, самое благопріятное значеніе.
-- А я все-тако стою на своемъ, сказала г-жа де-Бонвало, досада которой была внезапно разсѣяна краснорѣчивымъ взглядомъ: -- я утверждаю, что баронъ салютуетъ намъ, вопреки всѣмъ возраженіямъ г-жи маркизы и вѣрнаго кавалера ея, г-на мирнаго-судьи.
-- Ахъ, сударыня, отвѣчалъ г. Бобилье со вздохомъ:-- изъ лестнаго титула, которымъ вы меня удостоиваете, я принимаю только половину, именно вѣрность; только принцъ достоинъ носить цвѣта г-жи маркизы де-Шатожиронъ и быть ея кавалеромъ.
-- Позвольте, позвольте, любезнѣйшій Бобилье, весело прервалъ его Шатожиронъ: -- вы очень дорожите своими правами, такъ позвольте же и мнѣ не уступать никому своихъ правъ. Я хочу быть единственнымъ кавалеромъ моей жены, и еслибъ какой-нибудь принцъ дерзнулъ носить цвѣта ея, я очень бы обидѣлся и непремѣнно воспротивился бы этому.
Маркиза поблагодарила мужа улыбкой за эту выходку, въ которой подъ шуткой скрывалась любовь.