-- Очень можетъ быть, что нынѣшніе молодые люди, которыхъ надобно учить и проучивать, не знаютъ, что должно любить прелестный полъ и служить ему; но въ мое время нѣжное обожаніе само-собою рождалось въ благородныхъ сердцахъ; молодые люди всасывали вмѣстѣ съ молокомъ понятіе о любви, и это же самое понятіе согрѣвало послѣдній капли крови стариковъ!
-- Э! г-нъ мирмнй судья, весело сказала г-жа де-Шатожиронъ: -- вы съ такимъ жаромъ говорите о любви, что можно подумать...
-- Что такое, сударыня? спросилъ старикъ, замѣтивъ, что молодая женщина не договаривала своей фразы.
-- Можно подумать, что и теперь еще раны, нанесенныя вамъ лукавымъ божкомъ, не совсѣмъ зажили.
-- Клянусь вамъ, маркиза, что не далѣе, какъ вчера утромъ не было и слѣдовъ этихъ ранъ.
-- Ужь не раскрылись ли онѣ со вчерашняго утра? спросилъ Иракліи смѣясь.
-- Всѣ за-разъ, и теперь уже нѣтъ надежды, чтобъ онѣ когда-нибудь зажили, отвѣчалъ мирный судья, съ любезностью поклонившись г-жѣ де-Шатожиронъ.
-- Любезный Бобилье, сказалъ маркизъ, продолжая смѣяться: -- вы забываете, что я ревнивъ, и что подобное изъясненіе въ моемъ присутствіи...
-- Дѣлайте что хотите, г. маркизъ, съ живостію и весело отвѣчалъ старикъ: -- дѣлайте что хотите! Но я проговорился и не отопрусь отъ сказаннаго.
-- Все это очень-мило, сказала вдова, насильно зѣвая:-- но мнѣ кажется, что г. мирный судья не кончилъ своего разсказа.