Маркизъ де-Шатожиронъ былъ озабоченъ, хотя и старался взглядомъ и улыбкой успокоить жену, опиравшуюся на его руку; Ланжеракъ, искривившій лицо еще болѣе дерзкомъ выраженіемъ для поддержанія вставленнаго въ лѣвомъ глазу лорнета, смотрѣлъ на происходившее, какъ на театральное представленіе и, казалось, былъ болѣе расположенъ свистать, нежели апплодировать; г-жа Бонвало, забывъ жеманство, нюхала флакончикъ со спиртомъ и поблѣднѣла вопреки румянамъ, покрывавшимъ ея щеки; наконецъ старый мирный судья, сжавъ губы такъ плотно, что носъ его рѣшительно сходился съ подбородкомъ, едва могъ скрывать свою досаду или, лучше сказать, злобу.
-- Еслибъ Амудрю велѣлъ срубить это гадкое помело, о чемъ я просилъ его еще вчера, этого бы не случилось, сказалъ онъ наконецъ какъ-бы про-себя.
-- Какое помело? спросилъ маркизъ.
-- А вотъ это древо свободы.
-- Но мнѣ кажется, любезный Бобилье, продолжалъ Шатожиронъ:-- что вы, какъ уполномоченный въ моихъ дѣлахъ, которому дана неограниченная власть, не нуждались въ позволеніи господина-мэра общины для того, чтобъ срубить дерево, посаженное на моей землѣ.
-- Правда, господинъ маркизъ, сказалъ старикъ съ замѣшательствомъ: -- совершенная правда. Проклятый тополь посаженъ на вашей землѣ, хотя муниципальный совѣтъ и утверждаетъ противное...
-- Какъ! Не-уже-ли они утверждаютъ, что насыпь передъ моей рѣшоткой принадлежитъ къ площади?
-- Утверждаютъ, господинъ маркизъ.
-- Это нелѣпо!
-- Архи-нелѣпо! Если ровъ принадлежитъ замку, то нѣтъ никакого сомнѣнія, что и насыпь, сдѣланная въ этомъ рвѣ, принадлежитъ замку же; я твердилъ имъ это тысячу разъ! Да что вы прикажете дѣлать? Прошу покорно убѣдить толпу мужиковъ, упрямыхъ подобно Британцамъ, здоровыхъ подобно Нормандцамъ, -- словомъ, шатожиронскихъ гражданъ! Прошу ихъ убѣдить!