-- Г. Фруадво, сказалъ онъ ему: -- я считалъ васъ до-сихъ-поръ патріотомъ.
-- Я никогда не переставалъ быть имъ, холодно отвѣчалъ адвокатъ:-- но не въ томъ дѣло теперь. Это глупое возмущеніе устроено вами, и вы его зачинщикъ; въ этомъ нѣтъ никакого сомнѣнія; слѣдовательно, вы должны ожидать приглашенія въ судъ...
-- Жду, мрачно перебилъ его Туссенъ-Жиль: -- долгъ всякаго гражданина страдать за отчизну!
-- Мы здѣсь не въ вашемъ клубѣ, а потому оставьте эти пустыя фразы, Хотите ли вы послѣдовать доброму совѣту? Попросите добрыхъ людей, оставшихся съ вами, уйдти отсюда и пойдемте со мною въ замокъ.
-- Въ замокъ? Зачѣмъ?
-- Чтобъ просить у маркиза и г. Бобилье извиненія въ происшедшемъ. Можетъ-быть, не отлагая этого...
-- Извиненія! Я лучше отрублю себѣ голову!
-- Такъ ждите донесенія мирпаго судьи.
-- Пусть онъ пишетъ донесенія и доносы сколько ему вздумается... И смѣюсь надъ ними, какъ надъ его желтымъ парикомъ... Я не такой трусъ, какъ Лавердёнъ или Готро... я французъ и шатожиронскій гражданинъ... Если со мной затѣютъ процессъ, я употреблю на него три тысячи франковъ, и больше, если нужно... но ужь никому не удастся похвастать тѣмъ, что Туссенъ-Жиль кланялся кому-нибудь!
Внезапный крикъ прервалъ слова капитана; онъ оглянулся и сталъ какъ громомъ пораженный, при видѣ древа свободы, охваченнаго пламенемъ. Когда бунтовщики ворвались на дворъ, пламя, истреблявшее остатки тріумфальной арки, мало-по-малу добралось и до завѣтнаго тополя, сухое дерево котораго вспыхнуло такъ быстро и внезапно, что Пикарде, все еще несходившій съ верхушки, обжогся прежде, нежели кто-нибудь замѣтилъ, что дерево горѣло. Онъ первый закричалъ, и крикъ его повторился на разные голоса всѣми людьми, возвращавшимися въ это время къ насыпи.