-- Кажется, я все понимаю теперь, сказалъ онъ послѣ минутнаго молчанія съ ѣдкой ироніей:-- въ замужствѣ своемъ, г-жа Гранперренъ пріобрѣла опытность и осторожность, и мысль о томъ, что у меня остались ея портретъ и около тридцати писемъ, причиняетъ ей одно изъ тѣхъ безпокойствъ, которымъ опытныя женщины уже не подвергаются.
-- Развѣ прежній поступокъ не даетъ ей права всего отъ тебя бояться?
-- Чего же она можетъ бояться? вспыльчиво вскричалъ Шатожиронъ: -- что я поступлю, какъ подлецъ и негодяй? что я употреблю во зло, по недостойному, низкому чувству мести, залогъ, ввѣренный нѣкогда моей любви и чести? Этого ли она боится?
-- Она знаетъ, что ты ея больше не любишь, и довѣренность ея...
-- Положимъ такъ! любовь моя прошла по ея же винѣ... замѣтьте это, дядюшка! Но честь осталась при мнѣ; кажется, этого довольно для нея.
-- Я ей то же говорилъ.
-- И она вамъ не повѣрила?
-- Недовѣрчивость въ обманутой женщинѣ очень-понятна.
-- Она не повѣрила вамъ, когда вы увѣряли ее въ моей чести! Впрочемъ, чему тутъ удивляться!.. Вѣдь я самъ не повѣрилъ бы вамъ, еслибъ вы стали говорить мнѣ о ея добродѣтели...
-- Ираклій!..