-- Итакъ, вотъ твоя развязка, поэтическая и непорочная страсть! продолжалъ Шатожиронъ съ горькимъ смѣхомъ: -- вотъ грустно-пошлый камень, о который разбилось столько мечтаній, столько надеждъ, столько клятвъ! Недовѣрчивость, ненависть, презрѣніе... потому-что я сужу о томъ, что она чувствуетъ ко мнѣ, по чувстваніямъ, которыя мнѣ сама внушаетъ, и чтобъ читать въ ея сердцѣ, мнѣ стоитъ только заглянуть въ свое собственное. Прежде мы называли это симпатіей, сочувствіемъ; какъ теперь назвать это взаимное отвращеніе? Конечно, любовь прелестный цвѣтокъ, запахъ его чрезвычайно пріятенъ, но вырвите его, и вы увидите, какъ отвратительны его корни!
-- Я вырывалъ нѣсколько такихъ цвѣтковъ въ своей жизни, добродушно сказалъ г. де-Водре:-- но никогда не замѣчалъ отвратительныхъ корней, о которыхъ говоришь ты. Я не только не ненавидѣлъ женщины за то, что переставалъ быть ея любовникомъ, но всегда старался остаться ея другомъ.
-- Стало-быть, вы никогда не любили.
-- Какъ! я никогда не любилъ отъ-того, что никогда не ненавидѣлъ? Что ты за вздоръ мелешь?... Впрочемъ, мнѣ некогда оспоривать твои парадоксы. Письма и портретъ не могутъ болѣе оставаться въ твоихъ рукахъ; ты долженъ отдать ихъ мнѣ.
Шатожиронъ раскрылъ бумажникъ, вынулъ изъ него одно письмо, лежавшее отдѣльно отъ другихъ, опять закрылъ его и молча вручилъ дядѣ.
-- Зачѣмъ ты вынулъ это письмо? спросилъ послѣдній:-- развѣ оно не отъ Клариссы?
-- Отъ нея; она писала его, отвѣчалъ Ираклій глухимъ голосомъ.
-- Такъ отдай мнѣ его; я обѣщалъ ей доставить всѣ письма до одного.
-- Это письмо не принадлежитъ къ числу тѣхъ, которыя вы обѣщались доставить.
-- Однакожь, ты самъ говоришь, что оно отъ Клариссы?