-- Увѣренъ ли ты въ томъ, что говоришь?
-- Я отдалъ бы половину жизни, еслибъ это была неправда; но могъ ли я сомнѣваться, имѣя въ рукахъ неопровержимыя доказательства?
-- А знаешь ли ты... того... перваго?
-- Только по имени, по тривіальному имени; онъ былъ писарь... кажется, у нотаріуса; словомъ, у меня былъ самый гнусный и низкій соперникъ, какого только можетъ имѣть благородный человѣкъ.
-- О, женщины! проворчалъ г. де-Водре, съ неудовольствіемъ покачавъ головой: -- ни Эврипидъ, ни Аріостъ, ни Шекспиръ, ни Мольеръ не высказали еще всего, что о нихъ сказать можно. Этотъ писецъ жилъ въ Шатожиронѣ? продолжалъ онъ, внезапно измѣнипъ голосъ.
-- Нѣтъ. Романъ, котораго я былъ только недостойнымъ продолжателемъ, начался еще въ то время, когда мамзель де-ла-Жентьеръ жила съ своей тётушкой въ Парижѣ. Теперь, дядюшка, поставьте себя на моемъ мѣстѣ. Могъ ли я еще считать себя обязаннымъ женщинѣ, которой малѣйшіе поступки имѣли цѣлію доказать мнѣ, что я былъ первый мужчина, котораго она любила, женщинѣ, все поведеніе которой со мною могло быть выражено однимъ словомъ; "обманъ"?
-- Ты судишъ о ней слишкомъ-строго; но, признаюсь, я на твоемъ мѣстѣ счелъ бы себя совершенно-свободнымъ?
-- Дурно ли я поступилъ, что уѣхалъ?
-- Не могу сказать, чтобъ ты поступилъ дурно. Лану, въ Исправленной Кокетк ѣ, подаетъ очень-хорошій совѣтъ на счетъ того, какъ должно поступать въ подобныхъ случаяхъ:
Le bruit est pour le fat, la plainte est pour le sot;